Как живёт Заграница

Войны и революции в Сирии, Ливии, Египте, Тунисе - кто запустил хаос и разрушение “Арабской весны”? Кто тренирует боевиков и снабжает их оружием? В чём причина военных действий на Ближнем Востоке? Кому выгодно разрушение государств и ослабление власти?

Почему Запад живет хорошо?

Настоящие причины красивой и сытой жизни западных стран
Запад живёт хорошо не потому, что у них демократия, свободный рынок и развитая экономика, а потому, что они берут в долг больше, чем зарабатывают.

Контейнер

Смотреть
Слушать
Читать

Артём Войтенков

Почему Запад живёт хорошо?

Видео http://poznavatelnoe.tv/voitenkov_pochemu_na_zapade_horosho

 

Собеседники:

Артём Войтенков - Познавательное ТВ, http://poznavatelnoe.tv

 

Артём Войтенков: Приветствую вас в студии Познавательного ТВ, которая называется "Весенний лес". Сейчас мы с вами займёмся изучением одного вопроса, который я думаю, будет интересен многим. А вопрос этот следующий: почему же страны Запада, под которыми мы подразумеваем Европу и Северную Америку, живут так хорошо?

 

Граждане этих стран в материальном отношении достаточно хорошо обеспечены:

- они получают высокую зарплату,

- получают социальные пособия,

- как правило, у них есть свой дом либо своя достаточно большая квартира,

- по автомобилю на каждого члена семьи,

- они много чего могут себе позволить.

 

Только вот вопрос, за счёт чего? По большому счёту государство можно сравнить с семьёй. У семьи есть источник дохода - например, это зарплата родителей. У государства тоже есть источники доходов:

- Это то, что оно добыло из своих недр – полезные ископаемые, продало их.

- То, что произвело на своих заводах и продало.

- Оказало какие-то услуги, например, туристические.

 

Доход государства, он называется внутренний валовой продукт, сокращённо  ВВП. По сути дела это зарплата государства.

 

У семьи есть расходы: питание, проживание, дорога, сотовая связь и так далее.

У государства тоже есть расходы: армия, социальные пособия, полиция и многое другое.

Также у семьи есть какие-то денежные запасы: это может быть либо счёт в банке, либо кубышка под подушкой.

А у государства есть золотовалютные резервы. То есть это запас золота и каких-то ценных бумаг, обычно валюты других государств, преимущественно США.

 

На вопрос "почему же Западные страны живут так хорошо?" политики обычно отвечают: "Потому что у них там демократия". Но на самом деле это не очень верно, демократия там не везде. Вот в Англии до сих пор заправляет королева и в некоторых странах Европы тоже существуют королевские дворы. И вообще по большому счёту государственный строй, будь то демократия, республика либо монархия не сильно влияет на материальный достаток населения и процветание страны. В девятнадцатом веке большинство государств имело либо монархический, либо республиканский строй правления. Демократии, как таковой, было очень мало. И собственно никто не жаловался. И наша страна под управлением совершенно не демократических монархов была одним из ведущих государств в мире.

 

Если мы продолжим сравнивать государство с семьёй, то представляете, вот в семье демократия. Если детей больше двух, то весь семейный доход будет потрачен на увеселение, мороженое и игрушки. Равноправие членов семьи никак не повлияет на увеличение зарплаты родителей.

 

Экономисты на вопрос "почему страны Запада живут хорошо?" обычно отвечают длинными умными фразами, переполненными различными иностранными словами: акции, облигации, активы, пассивы, деноминация, девальвация. Обычному человеку понять что-то в этой речи практически невозможно.

 

Существует ещё много других разных мнений, почему же Европа и Америка живут хорошо.

- Например, потому что они культурные, они такие порядочные. Но вот по жизни мы видим совершенно иное, то есть наоборот, порядочные люди далеко не часто могут похвастаться толстым кошельком.

- Ещё существует множество разных мнений, почему же Европа и Америка живут хорошо. Например, такое, что у них совершенно другой образ мыслей. Что сейчас называется странно звучащим словом "менталитет". Что они всегда такие хорошие, они всегда улыбаются. Но знаете, это совсем для детского сада, потому что, сколько бы вы ни  улыбались в магазине, бесплатно вам там ничего не отдадут. За всё надо платить.

 

Так вот мы видим очень интересную ситуацию: Европа живёт хорошо, но непонятно за счёт чего?

- Полезных ископаемых у них практически не осталось.

- Многие производства уехали в Азию.

- А на туристах много не заработаешь.

Однако уровень жизни всё выше и выше.

 

Если мы видим семейство, которое вроде нигде не работает, но живёт в шикарном большом доме, у них у каждого по автомобилю, они ездят на дорогие курорты, они ходят в дорогие рестораны, они учат своих детей в дорогих университетах. Это совершенно не потому, что у них в семье гласность и демократия, и у них другой образ мыслей, и они всегда улыбаются, - деньги они  откуда-то должны брать.

 

Вот с вопросом, откуда же государства берут деньги, нам поможет разобраться одна очень полезная организация – Центральное Разведывательное Управление Соединённых Штатов Америки. На своём сайте они любезно вывешивают данные по различным странам.

 

Здесь можно посмотреть доход государства, его золотовалютные запасы, население, экономические показатели и многое другое. Определением уровня жизни занимается другая организация, которая называется Legatum Institute и расположена она в Лондоне. Эта организация ставит своей целью распространение демократии по всему миру и вообще служение на благо человечества. Девиз этого института такой: "Свободные ранки, свободные люди, свободные мысли". Вот сразу видно, что буржуи. Рынки у них идут на первом месте, а потом уже люди, мысли - это так. Учёная команда из Legatum Institute измеряет уровень жизни на основе таких показателей, как экономика, правление, продолжительность жизни граждан, свобода личности, предпринимательство, инновации, образование, безопасность и социальный капитал. Все эти показатели очень хитрым образом суммируются, складываются, и выводится общий уровень жизни в стране.

 

На первом месте по уровню жизни находится северная страна фьордов, Норвегия. Так считает Legatum Institute. Теперь посмотрим на данные ЦРУ. Валовой внутренний продукт Норвегии (её заработок) за 2011 год составил 264,5 миллиарда долларов. А долг Норвегии оставляет 644,5 миллиарда долларов. Золотовалютные запасы - 52,8 миллиарда долларов. То есть, смотрите, долг Норвегии почти в три раза больше чем её заработок. А золотовалютных запасов, чтоб его покрыть, явно не хватает. Ещё мы сделаем одну интересную вещь. Мы возьмём сумму государственного долга, отнимем от неё золотовалютные запасы и то, что осталось разделим на каждого гражданина этого государства. И посмотрим, сколько каждый гражданин должен принести денег, чтобы покрыть долг своего государства. Итого, каждый норвежец должен отдать по 125 699 долларов, чтобы расплатиться с внешними долгами своей страны.

 

На втором месте по уровню жизни находится страна Дания. Её валовой внутренний продукт составляет 208,8 миллиардов долларов. А долг Дании составляет 626,9, почти 627 миллиардов долларов. Золотовалютные запасы чуть больше, чем у Норвегии - 76,5 миллиардов долларов. Опять интересная картинка. Долг Дании больше, чем её зарплата. Если этот долг раскидать по всем датчанам, то получится, что каждый гражданин Дании должен принести по 99 284 доллара. То есть, каждому датчанину нужно отдать по сто тысяч долларов.

 

Третье место по уровню жизни занимает страна-материк Австралия. Заработок Австралии за 2011 год составляет 917,7 миллиардов долларов, а её долг составляет 1 (один) триллион 377 миллиардов долларов. Золотовалютные запасы же даже меньше, чем у Норвегии – 43,3 миллиарда долларов. Распределяем долг на всех, и получается, что каждый австралиец должен отдать по 60 579 долларов для погашения долгов своей страны.

 

На пятом месте по уровню жизни находится Швеция. Её валовой внутренний продукт 379,4 миллиарда долларов. А вот долг у Швеции 1 (один) триллион 16 миллиардов долларов. Золотовалютные запасы 48,3 миллиарда долларов. Опять интересная закономерность. Итого каждый швед должен отдать по 106 296 долларов.

 

Канада занимает шестое место по уровню жизни. Хорошо живётся на кленовом сиропе. Итого, каждый канадец должен отдать по 32 765 долларов, чтобы погасить долг своего государства.

 

На седьмом месте по уровню жизни находится страна Финляндия. И она заработала в 2011 году 195,6 миллиардов долларов. А вот внешний долг Финляндии составляет 518 миллиардов долларов. А золотовалютные запасы всего 10,3 миллиардов долларов. Итого, каждый финн должен продать свой финский нож, финский дом и финскую печку и Nokia, и отдать в общую копилку 96 467 долларов, чтобы погасить долг своей страны Суоми.

 

Швейцария занимает восьмое место по уровню жизни и заработок Швейцарии за 2011 год составил 340,5 миллиардов долларов. Однако долг Швейцарии существенно выше – 1 (один) триллион 346 миллиардов долларов. А золотовалютные запасы достаточно приличные – 270,3 миллиардов долларов. Но мы видим, что этого явно недостаточно, чтобы погасить долги. Итого каждый швейцарец должен отдать по 140 511 долларов для погашения долгов своего государства.

 

На девятом месте по уровню жизни находится низменная страна Нидерланды. Её заработок составил 705,7 миллиардов долларов, а вот долг Нидерландов в три с лишним раза больше и составляет 2 (два) триллиона 655 миллиардов долларов. Золотовалютные запасы 46,2 миллиардов долларов. Итого, каждый житель Нидерландов должен отдать, внимание - 470 601 доллар. То есть почти по полмиллиона долларов для погашения долгов своей родины.

 

На десятом месте по уровню жизни находится светоч демократии - Соединённые Штаты Америки. Валовой внутренний продукт Соединённых Штатов составляет  15 (пятнадцать) триллионов 40  миллиардов долларов. А вот их долг практически такой же – 14 (четырнадцать) триллионов 710 миллиардов. Каждый американец должен отдать по 46 448 долларов для погашения долгов своего государства.

 

Ирландия - одиннадцатое место по уровню жизни. Доход – 181,9 миллиардов долларов, а долг 2 (два) триллиона 325 миллиардов долларов. Запасы очень маленькие – 1,85 миллиардов долларов. И каждый ирландец должен дать по 497 698 долларов для погашения долгов своего государства. Где они их будут брать?

 

Страна вулканов Исландия занимает двенадцатое место по уровню жизни. Заработок Исландии за 2011 год 12,3 миллиардов долларов. А её долг 124,5 миллиардов долларов. То есть в десять раз больше, чем она заработала. И каждый исландец должен отдать по 383 299 долларов.

 

На тринадцатом месте по уровню жизни находится страна Великобритания. В этом есть доля чёрного юмора, потому что англичане очень не любят число тринадцать. Оно у них считается несчастливым. Смотрим заработок Великобритании – 2 (два) триллиона 250 миллиардов долларов. А долг Великобритании – 9 (девять) триллионов 836 миллиардов долларов и запасами его явно не покроешь. Итого, каждый гражданин Великобритании должен отдать по 154 703 доллара. Пусть увольняют свою королеву.

 

На четырнадцатом месте по уровню жизни находится Австрия. Её заработок 351,4 миллиардов долларов. А долг Австрии 883,5 миллиарда при золотовалютных запасах в 22,2 миллиарда. И каждый австриец должен отдать по 104 774 долларов. Пятнадцатое место по уровню жизни занимает страна Германия. Её доход 3 (три) триллиона 85 миллиардов долларов. Однако долг Германии 5 (пять) триллионов 624 миллиардов долларов. Запасы не маленькие - 216,5 миллиардов долларов. Каждый немец должен отдать по 66 508 долларов. Пора завязывать с пивом  и сосисками.

 

Семнадцатое место по уровню жизни занимает Бельгия. Её заработок 412 миллиардов долларов, а долг Бельгии 1 (один) триллион 399 миллиардов долларов. Итого каждый бельгиец должен отдать по 131 456 долларов для погашения долгов своего государства.

 

На восемнадцатом месте по уровню жизни находится модная страна Франция. Её заработок 2 (два) триллиона 214 миллиардов долларов. Однако же долг Франции 5 (пять) триллионов 633 миллиарда. Золотовалютные запасы неплохие - 166 миллиардов долларов. И каждый француз должен отдать по 83 296 долларов, то есть духи покупать явно будет не на что.

 

На двадцать первом месте по уровню жизни находится страна восходящего солнца Япония. Её заработок 4 (четыре) триллиона 389 миллиарда при долге в 2 (два) триллиона 719 миллиардов долларов. Ну, наконец-то хоть кто-то зарабатывает больше, чем он должен. И при весьма солидных запасах в 1 (один) триллион 63 миллиардов долларов. И каждый потомок самурая должен отдать по 13 001 долларов для погашения долгов своей островной родины.

 

Двадцать третье место по уровню жизни занимает страна корриды Испания. Её заработок составляет 1 (один) триллион 411 миллиардов долларов, а вот долг Испании опять больше, чем её зарплата 2 (два) триллиона 570 миллиардов долларов. И каждый горячий мачо должен отдать по 53 952 долларов.

 

Двадцать пятое место по уровню жизни занимает соседка Испании - Португалия. Её заработок 246 миллиардов долларов, а вот долг опять больше - 548,3 миллиардов долларов. И каждый португалец должен отдать по 48 908 долларов.

 

Тридцатое место по уровню жизни занимает страна искусств и Челентано, Италия. Её заработок 1 (один) триллион 822 миллиарда, а вот долг Италии 2 (два) триллиона 684 миллиарда. И каждый итальяно, включая даже бамбино должен отдать по 41 218 долларов. 

 

Сороковое место по уровню жизни занимает страна с богатым историческим прошлым - Греция. Её заработок 305,6 миллиардов долларов, а вот долг 583,3 миллиардов долларов. И каждый грек должен где-то выкопать по 53 579 долларов для погашения долгов своей страны.

 

А где же находится наша страна? Неподкупные учёные из Legatum Institute считают, что Россия занимает пятьдесят девятое место в мире по уровню жизни после таких стран, как Тунис, Ямайка, Белиз и Парагвай. Заработок  России в 2011 году составил 2 (два) триллиона 380 миллиардов долларов. А вот долг России 519,4 миллиардов долларов при золотовалютных запасах в 513 миллиардов. Как вы видите, зарплата нашего государства существенно превышает его долг, который мы можем погасить даже из своих золотовалютных запасов. Но если дело дойдёт до того, чтобы пустить шапку по кругу, каждый россиянин должен отдать по сорок шесть долларов. Я думаю, самые догадливые начинают понимать, в чём разница между нами и странами, которые живут хорошо.

 

Давайте для наглядности сведём долги всех государств, о которых мы сейчас говорили в одну таблицу. На первом месте находятся Соединённые Штаты Америки. Они очень любят быть впереди и здесь они тоже всех обогнали - их долг самый большой в мире. Второе место по долгу занимает Великобритания, потом Франция, Германия, Япония, Италия Нидерланды, Испания, Ирландия, Бельгия, Австралия, Швейцария, Канада, Швеция, Австрия, Норвегия, Дания, Греция, Португалия, Россия и Финляндия. То есть, долг нашего огромного государства даже меньше, чем долги таких крохотных стран, как Дания и Греция.

Взглянем на ещё одну таблицу, рассортируем страны в порядке долга каждого гражданина.

 

Теперь давайте посмотрим на карту мира, составленную Legatum Institute. Зелёным цветом обозначены страны, где всё хорошо, высокий уровень жизни и демократии. Жёлтым цветом обозначены страны, где демократии поменьше и уровень жизни похуже. А красным цветом выделены страны, где демократии нет вообще, а уровень жизни очень маленький. То есть  самыми благополучными странами у нас получаются страны Европы и Северной Америки, Австралия и Япония. А вот теперь сравним эту карту с картой уровня долгов - чем чернее цвет, тем больше долгов у государства. И опять мы видим интересные совпадения. Больше всего долгов у стран Европы, Северной Америки, Австралии и Японии.

 

Вот мы с вами и разобрались с вопросом, почему же страны Запада живут хорошо. Они просто тратят на себя гораздо больше, чем зарабатывают, и берут деньги в долг. А все разговоры про демократию, рыночную экономику, свободу мнений являются просто лапшой на уши, на самом деле.

 

 

Набор текста: Татьяна Самило

Редакция: Наталья Ризаева

 

Познавательное ТВ - образовательное телевидение для тех, кто хочет понять тайны политики и глобального управления, разобраться с секретами денег и мировых банкиров, выяснить, кто стоит за возникновением государств и падением империй. Смотрите на нашем канале и сайте http://poznavatelnoe.tv Мы не зарабатываем деньги, а распространяем знания. Если вам нравится Познавательное ТВ, можете нам помочь:

VISA: 4276 3800 1161 4356

Яндекс-деньги: 410011955138747

QIWI: +7 925 460 1909

WebMoney рубль: R142363945834

WebMoney доллар: Z182191503707

WebMoney евро: E344386089713

PayPal: info@poznavatelnoe.tv

 

Скачать
Видео:
Видео MP4 1280x720 (223 мб)
Видео MP4 640x360 (86 мб)
Видео MP4 320х180 (48 мб)

Звук:
( мб)
( мб)
Звук 64kbps MP3 (7 мб)
( мб)

Текст:
EPUB (147.45 КБ)
FB2 (214.67 КБ)
RTF (117.41 КБ)

Как живет Франция?

Правда о жизни во Франции.

Контейнер

Смотреть
Читать

Александр Лаца

Как живёт Франция?

Видео http://poznavatelnoe.tv/latsa_pravda_franciya

 

Собеседники:

Александр Лаца - http://www.alexandrelatsa.ru

Евгения Лаца

Артём Войтенков - Познавательное ТВ, http://poznavatelnoe.tv

 

Артём Войтенков: Давайте поговорим сначала о бытовой жизни во Франции: сколько денег уходит на обычную жизнь во Франции в семье? Вот вы - из двух человек. То есть питание, проезд, проживание, телефон, коммунальные услуги, плата за воду, газ, свет. Какой прожиточный минимум на семью из двух человек уходит?

 

Евгения Лаца: Всё зависит от того где живёшь. В Париже в хороших районах, изначально мы берём среднестатистическую французскую семью, пару, это люди у которых нет собственного жилья.

 

Артём Войтенков: Скажите, у среднестатистической пары - это у которой нет жилья?

 

Евгения Лаца: Нет.

 

Артём Войтенков: Как интересно.

 

Евгения Лаца: Наше поколение французов практически все снимают жильё, потому что, во-первых, доступность по стоимости жилья примерно та же самая, что и в Москве. И у нас там, как правило, нет такого, что бабушка умерла в своей трёшке, эту трёшку на две квартиры: отдают внуку, наследникам.

 

Артём Войтенков: Это у нас, а там не так разве?

 

Евгения Лаца: Там нет.

 

Артём Войтенков: А куда она переходит?

 

Евгения Лаца: Скажем так, что у этой бабушки был один сын, у этого сына двое детей. У нас, как правило, эту квартиру отдадут детям этим, если у родителей уже есть жильё. Во Франции этот сын, то есть папа этих двух детей, оставит квартиру себе, будет её сдавать, получать за это деньги, а дети, вы, пожалуйста, уж как-нибудь сами решите этот вопрос.

 

Артём Войтенков: Они разве о своих детях не думают?

 

Евгения Лаца: Нет, абсолютно. Большинство французских семей происходит так: то есть пока ты учишься в школе, родители за тобой присматривают, тобой занимаются. Как только ты сдал БАК, это как ЕГЭ наше, поступил куда-то в высшее, - всё, ты взрослый человек, давай-ка ты сам.

 

Артём Войтенков: Мы тебе помогать не будем…

 

Александр Лаца: Нет, тут разница другая, на мой взгляд, я согласен с тобой конечно…

 

Евгения Лаца: В какой-то степени это жёсткий вариант.

 

Александр Лаца: У детей есть другие решения: они берут кредит, чтобы купить квартиру, потому что во Франции люди возьмут кредит. Если ты хочешь кредит, ты можешь взять кредит на 3% за 30 лет это легко его получить. Ты платишь немножко каждый месяц. А у нас взять кредит – это образ жизни во Франции. То есть люди возьмут кредит, потому что они могут платить каждый месяц эту сумму. И для детей это решения, когда они работают, получают зарплату и начинают платить кредит: для машины, для квартиры, поэтому они могут получить этот кредит легче. Поэтому у нас во Франции такая ситуация, где у всех есть долг.

 

Евгения Лаца: У всех есть долг, у всех есть кредит какой-то. Я училась в достаточно хорошей бизнес-школе, которая стоила определённую сумму денег. Там учились не дети бедных людей и определённое количество моих однокурсников, дети у которых богатые родители, родители им сказали: "Хочешь учиться там, это твоя жизнь, мы будем гарантами твоего кредита, но ты берёшь кредит для того, чтобы оплачивать своё обучение".

 

То есть ты оплачиваешь своё обучение, ты закончил учиться, тебе нужно быстрее, быстрее, найти какую-нибудь работу, чтобы выплачивать свой кредит, потому что погашение кредита начинается в течение первого года после окончания учёбы. Потом ты погасил свой кредит в течение 3-5 лет. Потом после этого, ты соответственно может, купил машину (так же в кредит), и потом где-то лет через 5-7 начинаешь задумываться о том, чтобы купить жильё.

 

Александр Лаца: Второй большой кредит.

 

Евгения Лаца: Да, второй большой кредит. Но в основном всё-таки люди снимают жильё, потому что это как-то можно менять в случае, если ты потерял работу.

 

Артём Войтенков: Захотел - переехал.

 

Евгения Лаца: Да, захотел – переехал, то есть родились дети можно переехать в квартиру чуть побольше, не обязан будешь жить как-то в маленькой квартире с двумя детьми.

 

Александр Лаца: Чтобы дать хороший пример, например, когда мы жили вместе во Франции в Бордо, мы снимали двухкомнатную квартиру, мы платили квартплату 500 евро, кажется.

 

Евгения Лаца: Да, аренда.

 

Александр Лаца: 500 евро. У меня была зарплата на первой работе 70 тысяч рублей, более менее, чуть-чуть меньше чем 2 тысячи евро. Мы платили 500 евро каждый месяц за квартиру, потом я работал чуть-чуть далеко от Бордо, город, где я жил. Я платил каждый месяц 500 евро за бензин, чтобы доехать до работы, потому что без машины невозможно.

 

Евгения Лаца: Только для того, чтобы зарабатывать.

 

Александр Лаца: Да.

 

Артём Войтенков: Значит зарплата 2 тысячи евро.

 

Александр Лаца: Скажем так, чуть меньше 2 тысяч.

 

Артём Войтенков: 2 тысячи евро, из них 500 на жильё…

 

Александр Лаца: 500 на жильё, 500 на бензин - получается половина зарплаты, потом оставалось тысяча евро. Но получается так, что когда человек во Франции работает, он получает зарплату, конечно, и потом он должен сам платить каждый год налоги.

 

Евгения Лаца: То есть во Франции двойное налогообложение. Первое взимается так же, как и в России в момент работодателя.

 

Артём Войтенков: Сразу вычитается.

 

Евгения Лаца: Да, сразу вычитается. Это около двадцати, зависит от разных параметров, - порядка 20-40%, плюс-минус 30% сейчас.

 

Александр Лаца: Нужно платить долг государству.

 

Евгения Лаца: Между gross и net то, что ты на руки получаешь. И потом порядка полутора, двух месяцев в год просто улетает на второе погашение налога каждый год.

 

Александр Лаца: Каждый год.

 

Артём Войтенков: Скажите, а что такое второе погашение?

 

Евгения Лаца: Да, для наших русских людей это не совсем понятно, потому что когда тебе дают твою зарплату – 2000 евро…

 

Артём Войтенков: А подождите, 2000 евро - это уже с минусом налог?

 

Евгения Лаца: Да, это уже с минусом первых налогов - 30% налогов. Потом идёт что-то вроде подоходного налога, то есть ты заработал деньги в этом году, будь добр ещё отстегни государству, и это порядка - месяца, полтора месяца.

 

Александр Лаца: Почти два месяца.

 

Артём Войтенков: Что значит порядка 2 месяца?

 

Евгения Лаца: Зарплаты.

 

Артём Войтенков: Две зарплаты – налоги.

 

Евгения Лаца: Да.

 

Александр Лаца: Нужно оплатить в конце года, поэтому люди делаю так, что они платят каждый месяц по чуть-чуть. Если в конце года нужно отдать 30 тысяч евро - это тяжело.

 

Евгения Лаца: Тем более это налоги, которые платишь в феврале месяце, соответственно это после новогодних праздников и за январь-февраль нужно погасить свой долг по налогам, а это достаточно сложно.

 

Александр Лаца: Поэтому 500, 200, 300 получается 1300 остаётся 500-600 евро за двоих человек. Мы платим за право использовать телевизор каждый месяц.

 

Евгения Лаца: Налог за телевизор.

 

Артём Войтенков: Налог на телевизор?

 

Александр Лаца: Конечно, во Франции каждый месяц.

 

Евгения Лаца: Да. Во Франции существует налог за телевизор, который порядка 7,5 евро был тогда, сейчас я не знаю сколько, порядка 10 евро.

 

Александр Лаца: За месяц больше 20 евро.

 

Евгения Лаца: Нет, 20 евро - это абонемент телефон.

 

Александр Лаца: А, телефон, да.

 

Евгения Лаца: Порядка 10 евро платишь за то, что у тебя есть телевизор. Если завтра мы говорим себе, что всё, мы не хотим смотреть телевизор, мы всё равно это продолжаем платить, потому что… Ты можешь сделать процедуру аннулирования налога на телевидение.

 

Артём Войтенков: Но у всех есть телевизор, все хотят.

 

Евгения Лаца: Как мы все понимаем это вещь достаточно сложная, каким образом достучаться до государства и сказать ему: "У меня больше нет телека".

 

Артём Войтенков: То есть, во Франции тоже бюрократия не маленькая?

 

Александр Лаца: Она существует.

 

Евгения Лаца: В основном для аннуляции каких-то налогов, то есть если ты купил новый телевизор и ты не пришёл с бумажкой о том, что ты уже, что государство знает о том, что у тебя есть телевизор и что ты платишь свой налог, то тебя записывают и тебе по новой. Допустим, у вас два дома, две квартиры, в одной квартире вы платите за свой телевизор, вы хотите купить второй телевизор, но в ту же самую квартиру, вам нужно доказать, что это именно в эту квартиру, а не в другую квартиру.

 

Артём Войтенков: То есть, если два телевизора в одну квартиру, это один налог, а если в разных квартирах, то два нужно.

 

Евгения Лаца: Да.

 

Александр Лаца: Потом продолжаем. Нужно платить каждый месяц, чтобы использовать телефон, даже если человек не использует его технически, он должен платить, чтобы линия телефона была открыта, 25 евро каждый месяц.

 

Евгения Лаца: Во Франции, несмотря на то, что компания "France Telecom" не принадлежит государству, как бы она не государственная, как наше МГТС, допустим. Мы эти 24 евро, даже если сам провайдер телефонной связи у нас Мегафон, МТС или что-нибудь такое.

 

Артём Войтенков: А мы говорим про проводную связь домашнюю?

 

Евгения Лаца: Да. То всё равно, чтобы линия от центральной, как это по-русски называется?

 

Артём Войтенков: АТС.

 

Евгения Лаца: Да, АТС. Дошла до вашей квартиры, это полностью имеет монополию на это "France Telecom". За это будь добр так или иначе, что у тебя есть доступ к телефонной связи, заплати 24 евро. А потом уже свой абонемент, допустим там телефонной связи с кем-то другим.

 

Артём Войтенков: Это не абонентская плата?

 

Евгения Лаца: Нет.

 

Александр Лаца: Нет. Потом ты водишь машину, так как ты работаешь далеко от города и нужно ехать на машине каждый день. Но где ты живёшь это невозможно найти место для машины бесплатно, поэтому ты не хочешь, чтобы каждый день нужно было час или два часа, чтобы найти место, поэтому ты платишь паркинг - парковочное место. Сколько это стоит? Это стоит каждый месяц абонемент, за год 50-60 евро.

 

Евгения Лаца: Да, 50-100 евро это зависит по-разному: это может быть маленький паркинг, это может быть просто карточка на право заезда в определённые зоны.

 

Александр Лаца: За месяц 50 евро, если бы за год, было бы замечательно.

 

Евгения Лаца: Допустим, в центре города пешеходная зона, но те люди, которые живут на территории этой пешеходной зоны, там всё равно есть небольшая парковка вдоль дороги. Для того, чтобы ты мог припарковаться у себя же под окнами, ты вынужден платить где-то около 75 евро, у нас было.

 

Александр Лаца: Да, место, где мы жили. Хочу добавить тоже, что ты снимаешь квартиру, то есть каждый месяц, ты платишь квартплату, аренда. Это так бывает везде: в России, во Франции. Но во Франции есть замечательная вещь, это не знаю, как переводить правильно.

 

Евгения Лаца: Это налог на квартиру, на жильё, который рассчитывается следующим образом: допустим у нас двадцатиэтажный дом, вы имеете сорок квадратных метров в этом двадцатиэтажном доме, и этот двадцатиэтажный дом стоит на определённом клочке земли. Так вот этот клочок земли он не делится на количество квартир двадцатиэтажного дома, налог на эту землю. Он платится - берётся эти сорок квадратных метров и как будто бы у вас есть сорок квадратных метров как отдельный дом.

 

Артём Войтенков: Как земля просто.

 

Евгения Лаца: Да, как земля. То есть ты платишь это плюс ещё какие-то дополнительные вычисления, но получается…

 

Александр Лаца: Один месяц квартплаты или чуть-чуть больше.

 

Евгения Лаца: Около месяца да, с дополнительным.

 

Александр Лаца: Как люди сделают? Они платят каждый месяц.

 

Евгения Лаца: Каждый месяц, то есть это так же 500 евро в год ты платишь каждый месяц - 500-600 евро.

 

Артём Войтенков: Слушайте, это же явный обман, если взять все квартиры в доме, всю площадь сложить, это же такое получается.

 

Евгения Лаца: Да, это грубо говоря, в Москве, Москва бы была до Владивостока только со своими квартирами.

 

Александр Лаца: Проблема в том, что государству нужны деньги. Где они могут взять деньги?

 

Евгения Лаца: Они берут везде, где только возможно.

 

Александр Лаца: Другая проблема: они положили везде радары для скорости (на машине). То есть человек, который ездит на машине в зоне, где скорость не должна быть выше, чем 50 километров за час, если он водит машину 52, он платит, если 55, он платит больше, если 60 километров, он платит больше, поэтому ты платишь каждый месяц.

 

Евгения Лаца: Сейчас как-то они немножечко отрегулировали: там, по-моему, порядка пяти, плюс-минус пяти или семи километров в превышении разрешено. У меня была очень интересная история, моя мама ехала на машине, когда только-только начали устанавливать радары автоматические. Мама ехала не 110, а 112 км/ч. Когда ведёшь 110, 112 - ты всё равно не превышаешь.

 

Артём Войтенков: Разница не большая.

 

Евгения Лаца: У неё было лишение прав на месяц и мобилизация машины на два месяца, и плюс штраф 320 евро. То есть из-за двух километров в час. Если бы у нас в России поставили бы такие радары, я чувствую, у нас просто добыча от радаров была бы примерно равна добычи нефтегазовой промышленности.

 

Артём Войтенков: Их бы сломали в первую же ночь.

 

Александр Лаца: Начинали во Франции их ломать, есть эти люди, которые ночью они их ломают, потому что они больше не терпят. Такое ощущение, что обычный француз, гражданин как я, который работал много, подружился со своей будущей женой, которая была студентка, поэтому я платил за всё, я чувствовал себя как, если бы я должен выплатить как больше чем я могу, потому что в конце года у меня оставалось почти ничего. И я работал в хорошей компании, у меня была хорошая зарплата – 2000 тысячи евро в городе Бордо это не плохо.

 

Евгения Лаца: Это достаточно хорошо, да.

 

Александр Лаца: Это не Париж, да.

 

Артём Войтенков: Больше 2000, если 30% налога ещё.

 

Евгения Лаца: Ну да, gross получается.

 

Александр Лаца: Но если мы сравним 200-300 евро и сколько осталось у меня каждый месяц, куда эти деньги? Чтобы платить что? Долг телефона, долг государства мы платим.

 

Евгения Лаца: Дополнительно, потом уже маленькие суммы, но это 20 евро, 20 евро умножить на два, каждому абонемент телефон мобильный.

 

Артём Войтенков: Помимо разговоров.

 

Евгения Лаца: Нет, это включает, там 2 или 4 часа разговоров.

 

Артём Войтенков: За месяц больше выговоришь.

 

Александр Лаца: За месяц да. Это дороже сотовый телефон во Франции, чем в России, платить на 20% дороже, не много, но это дороже.

 

Евгения Лаца: Потом это, соответственно, интернет и хочется немножечко хотя бы макарон покушать, чтобы оставалось хотя бы на еду.

 

Александр Лаца: Что стоит очень дорого, это очень интересно - электричество.

 

Евгения Лаца: Это мы сейчас говорим без электричества. Электричество у них каждые три месяца оплачивается. Но сейчас я не знаю, в тот момент, когда мы уезжали очень сильно изменили тарифы и насколько я знаю, сейчас порядка 30% больше чем то, что мы платили раньше. Мы платили где-то за электричество, порядка 2000 рублей с учётом того, что расходов в принципе не было, мы практически дома не жили, не использовали так, ну там компьютер.

 

Артём Войтенков: В евро сколько это будет?

 

Евгения Лаца: 50 евро – 2000 рублей.

 

Артём Войтенков: И это вы не включали обогреватель, электроплиты?

 

Евгения Лаца: Да, с расчётом того, что в нашем доме у нас было очень интересное для Франции. Во Франции такое очень редко встречается. У нас электрический обогрев был центральный, то есть он включался, как у нас в России, включает тепло автоматически. То есть даже зимой у нас до определённой температуры нагревается, а потом если хочешь, ты уже включаешь сам, и здесь уже счётчик работает.

 

И у нас так же вода, допустим, горячая была централизированная, как в России, то есть на весь наш жилой комплекс.

 

Артём Войтенков: И это не типично.

 

Евгения Лаца: Это не типично. Во Франции, как правило, с бойлерами живут. Большие бойлеры, как у нас, когда воду отключают, только они огромные.

 

Александр Лаца: Они постоянно работают.

 

Евгения Лаца: Соответственно, когда бойлер, это электричество. То есть у нас не было расходов на бойлер, не было расходов на тепло.

 

Артём Войтенков: Но вы же всё равно платили, в стоимость аренды это входило.

 

Евгения Лаца: Это входило в стоимость аренды, но там такие копейки достаточно были.

 

Александр Лаца: И вода очень стоит дорого во Франции.

 

Евгения Лаца: Да, во Франции очень дорогая вода. То есть во Франции, многие мне говорят, что как это вообще, как французы моют посуду, что они сперва заливают как-то там мылят это всё, а потом уже споласкивают. Или девочки иногда удивляются, что у них там их молодые люди французы выключают воду, когда они чистят зубы.

 

Артём Войтенков: Что так реально моют посуду? Так все воду экономят?

 

Евгения Лаца: Да, то есть сперва ты намочил посуду, потом ты губочкой взял это всё вытер, потом это всё ополоснул. Ну, скажем так, мальчики немножко грязнули, они могут совершенно спокойно не смывать, когда они по маленькому ходят, это совершенно нормально, на протяжении всего дня. Но это не в целях того, что им не хочется, это в целях экономии.

 

Артём Войтенков: Сколько денег уходит на воду?

 

Евгения Лаца: А я не помню, сколько у нас выходило на воду. Для того, чтобы нормально семье жить в двухкомнатной квартирке, то есть это только жить, без еды, без каких-то развлечений, без сорта, без всего, я думаю порядка 1800 евро минимум.

 

Александр Лаца: Минимум, да.

 

Евгения Лаца: Чтобы жить, не задумываться о том, сколько стаканов ты используешь, когда чистишь зубы, но выключай воду, когда ты их чистишь.

 

Александр Лаца: Эта ситуация новая для Франции. 20 лет назад это была вообще другая ситуация: всё было лучше, люди были богаче. Всё очень быстро изменилось за 15 лет.

 

Евгения Лаца: Да.

 

Александр Лаца: Мы чувствуем во Франции, что мы не богатые, как мы были, это видно.

 

Евгения Лаца: Оно не то, скажем так, что мы чувствуем, что мы не такие богатые как мы были, а все экономят, даже состоятельные люди. Все экономят. Есть определённые вещи в России, о которых мы не задумываемся. Нужно заплатить определённую сумму денег, она в принципе по соотношению к семейному бюджету не очень большая. Во Франции пытаются экономить на всём сейчас, раньше такой тенденции не было. Сейчас аргументы даже каких-то рекламных компаний - это только экономия. Допустим, та же самая машинка посудомоечная у нас ещё её рекламируют, как "экономия времени", "ручки мамы побережёт", всё такое. Во Франции это будет эксклюзивно то, что она "группа А по энергопотреблению", и то, что она использует определённый "литраж воды", что для вас будет намного выгоднее, чем мыть вручную.

 

Александр Лаца: Мы когда купили, например, новый холодильник, надо было платить 500 евро, до 20 тысяч рублей. А мы сделали как все делают: мы спросили не кредит, а отсрочку, чтобы платить на 10 раз, на 10 месяцев. Лучше платить 5 тысяч там, 5 тысяч там и на всё, что люди покупают, они так и делают. Они берут маленький кредит или отсрочку, поэтому это очень тяжело понимать. Они выглядят богачами, что они покупают, но у них кредит на всё.

 

Артём Войтенков: А почему сразу не купить, если есть деньги, пошёл – купил.

 

Александр Лаца: Не верят точно 100%, в душе боятся.

 

Евгения Лаца: Да, никогда не знаешь…

 

Александр Лаца: Что может измениться на следующий месяц. Начинают бояться, как в России боялись, и продолжают чуть-чуть бояться в душе. А в еврозоне во Франции так и начинается, новый тренд - люди боятся.

 

Евгения Лаца: Но во Франции, допустим, это из-за того, что они хотят какие-то 500 евро сэкономить и оставить себе, чтобы плюс-минус было. В России мы откладываем на чёрный день. И в моём окружении сейчас люди, которые откладывают деньги (с сопоставимыми зарплатами) и количество денег, которое пытаются откладывать в России, - люди в России ещё могут откладывать какие-то суммы.

 

Во Франции ты как-то пытаешься не тратить эти деньги, но к концу месяца у тебя всё равно, скорее всего, выходишь плюс-минус к нулю. И это ещё очень позитивный момент то, что очень-очень много людей, которые в конце месяца, в двадцатых числах месяца выходят уже в минус, и, когда они получают следующую зарплату, они платят свою задолжность перед банком. И плюс ко всему, если у нас могло быть это "Оля купила себе новую сумочку, которая стоит 20 тысяч и ей так захотелось". Потому что она чувствует, что с этой сумочкой всё у неё, связана ей жизнь. Во Франции это - потому что ты заплатил налоги, потому что ты заплатил за квартиру, - это не затраты на какую-то там…

 

Артём Войтенков: Это не прихоть, не роскошь.

 

Евгения Лаца: Это не прихоть, это не покупка компьютера или что-то такое. Это реально каждый месяц тебе нужно для того, чтобы прожить больше, чем твои доходы.

 

Александр Лаца: Потому что жизнь стоит больше, чем ты заработаешь – вот главная проблема. В любой системе, можно думать, что человек заработает деньги, он может жить и платить, что он должен платить. А во Франции человек получает зарплату, если он должен платить всё, что он должен, чтобы жить, он не может, он не успеет со своей зарплатой. Поэтому он каждый месяц должен взять маленький кредит и ему платить больше в банке. Вот такая ситуация, вот, что очень тяжело. Понимать когда человек не живёт во Франции, он думает, что как это возможно.

 

Евгения Лаца: В апреле месяце были как раз, март-апрель, выплата местных налогов. И в Марселе 60% населения взяли микрокредиты для погашения как раз вот этого налога. То есть у людей не было, это сумма порядка 250-300 евро у людей нет.

 

Александр Лаца: Я не шучу, в Марселе.

 

Евгения Лаца: Дополнительных нет просто на руках для того, чтобы заплатить налог, который они должны заплатить.

 

Александр Лаца: Ситуация критическая у Франции сейчас, это не шутка. Об этом мало говорят, особенно русские СМИ, но через два года посмотрим.

 

Евгения Лаца: У меня, допустим, мама, она имеет статус индивидуального предпринимателя во Франции. Она очень много работает для того, чтобы жить, выживать нормально, она вынуждена очень много работать, потому что налогооблажение во Франции её давит очень сильно. Я очень смеюсь, когда наши ребята, ИПешники говорят мне, когда у них 6% налога, и они пытаются сказать мне: "А давай что-нибудь в чёрное это сделаем, как-нибудь не официально". Мне становится стыдно, потому что я понимаю, что это совершенно не нормально, потому что моя мамочка платит во Франции, как ИП – индивидуальный предприниматель, она платит порядка 60% налогов. То есть, грубо говоря, моя мама зарабатывает 10 тысяч евро в месяц, отстёгивает 6500 тысяч.

 

Артём Войтенков: Это государственный налог.

 

Евгения Лаца: Да.

 

Артём Войтенков: И плюс все остальные налоги на жильё, телефон, телевизор.

 

Евгения Лаца: Соответственно у неё иногда в некоторые месяца получается до 85% от месячного дохода уходит на налоги, на страховые всякие.

 

Александр Лаца: Уходит на долю государства.

 

Евгения Лаца: На долг государству и на всё, что только возможно и невозможно. И самое обидное, что у неё как-то оставалась уверенность в том, что пенсия у неё будет, хорошо. В данный момент мы с ней, недавно буквально разговаривали, у неё 15 лет официального стажа в России было до 90-ых. Мы сейчас думаем, что, скорее всего, и у неё 18 лет стажа во Франции, скорее всего у неё пенсия в России будет больше, чем во Франции.

 

Артём Войтенков: А как же пенсионеры могут жить на такую пенсию?

 

Александр Лаца: Во Франции? Не живут.

 

Евгения Лаца: Знаете, я недавно столкнулась, у меня просто пенсионного возраста никого нет во Франции, кем я могла заниматься там, с кем жить. У меня у подруги, у неё мама после, они облагаются точно так же всеми налогами, всеми местными налогами всякими.

 

Артём Войтенков: А льготы какие-то имеют, как пенсионерам?

 

Евгения Лаца: Там какие-то мелкие льготы есть, но они абсолютно не такие, как у нас в России.

 

Александр Лаца: Пенсии у людей, у которых есть ИП совсем маленькие, вот, что надо уточнить, надо объяснить. Часто в России мне говорят: "У вас пенсионер получает, например, 30 тысяч рублей за месяц".

 

Артём Войтенков: Ну, это много, средняя пенсия 15 тысяч может быть.

 

Александр Лаца: Человек говорит 30 тысяч да, но если этот пенсионер платит квартплату 20, тысячу евро за месяц, сколько осталось?10 тысяч рублей. Это много? Во Франции сейчас.

 

Евгения Лаца: У меня просто подруга, у неё мама работала во Франции, француженка, всё, у неё примерно похожий стаж работы, как у моей бабушки. Моя бабушка, проживающая в городе Брянске после того, как она заплатит там всё на жизнь, она имеет то же самое, что мама моей подруги, которая живёт в Ницце. В своём доме в городе Брянске я думаю, что затраты не совсем те же самые, как в центре города Ницце, для того, чтобы хотя бы покушать, проехать. Медицина во Франции не бесплатная.

 

Александр Лаца: Если вы читаете французские или немецкие СМИ, много об этом говорят сейчас, что пенсионеры, они начинали обратно работать каждый месяц. 10 часов за месяц: они дают журналы в почтовые ящики раскидывают, потому что у них не хватает денег. Это очень тяжело для них, всё из-за долга государству, нет денег вообще.

 

Евгения Лаца: Просто государство, на самом деле, давит очень сильно налогами по населению, которое работает и населению, которое имеет деньги, которое зарабатывает деньги и которое в принципе может потреблять соответственно позволять другим точно так же кушать. Когда ты забираешь 85% у человека, который работает и может позволить себе зарабатывать 10 тысяч евро в месяц, когда у него забирают 85% того, что он заработал. Но эти 85% он не потратит на то, чтобы купить что-то себе, сходить в ресторан. Соответственно, эти люди, у которых есть рестораны, они не получат эти деньги, и так далее и тому подобное.

 

Александр Лаца: Что очень логично, очень интересно. Я думаю, что в параллели во Франции, человек, который не работает, человек, который либо паразит, либо не повезло, он не может устроиться на работу, либо он не хочет работать - они есть везде во Франции.

 

В России, если человек не работает, он умирает, если он не получает зарплату или деньги.

 

Артём Войтенков: У нас есть какие-то социальные пособия.

 

Евгения Лаца: Порядка полутора тысяч ежемесячно для проживания в Москве.

 

Александр Лаца: Это не много. Во Франции наоборот - человек, который не работает, он без рисков. Ему дают места, где он может жить. Если он не платит свою квартплату 6 месяцев в год, есть закон, который защищает его, и он не может быть отправлен на улицу, зима, холодно.

 

Евгения Лаца: С октября по апрель, на юге Франции особенно, там очень холодно, тебя не может хозяин выставить на улицу, если ты не платишь. Ты живёшь в своей квартире.

 

Александр Лаца: Тот человек получает стипендию, социальную помощь и он может жить, и они живут лучше, чем сотрудники в первом уровне в компаниях.

 

Евгения Лаца: Да, маленькие менеджеры.

 

Александр Лаца: Потому что человек получает зарплаты, он платит за всё и после этого он без энергии, потому что он много работал и он без денег. А человек, который не работает, он тоже без денег, но он с энергией. И третье – он может заработать неофициально.

 

Артём Войтенков: Время свободное и он может…

 

Александр Лаца: Конечно. Вот что, на мой взгляд, не логично. Я, когда работал во Франции, всё, что я платил - для тех, которые не работают.

 

Евгения Лаца: Я помню, был репортаж во Франции как раз, 4 года назад это было начало всего этого движения, когда люди осознавали, точнее как, осознавать они давно осознавали, но когда они начали об этом говорить. Девочка, которая работала, живущая в Париже она говорила, что мне выгоднее не работать, нежели работать. Разница между тем, когда я не работаю и когда я работаю - 320 евро: "когда я не работаю - у меня 320 евро в плюсе, больше чем, когда я работаю".

 

Александр Лаца: Человек, который работает, он получает 100 тысяч рублей за месяц, он работает три года и фирму, где он работает, закрывают и его увольняют с работы, что бывает из-за кризиса.

 

Артём Войтенков: Ну да.

 

Александр Лаца: Он записывается в государственной программе, где он может получать деньги из государства - "а, вы потеряли свою работу, мы вам поможем". То есть получается 60% зарплаты за полтора года или два года, в зависимости от того, как долго он работал. То есть я, например, уже встретился с людьми во Франции, хотя у нас 10% уровень безработицы, люди, которые мне сказали: "У меня была хорошая зарплата, когда я работал, 8 тысяч евро, теперь я уже два года не работаю, я уже два года получаю каждый месяц 5 тысяч евро".

 

Получается 70% из 8 тысяч за месяц.

- Да, иногда, эти рекрутёры мне позвонят, скажут: "У нас хорошая работа для вас, только зарплата 5 тысяч евро". Зачем я буду работать и получать 5 тысяч евро, если я могу не работать и получать 5 тысяч евро.

Логично. Но не совсем справедливо, я думаю, что это не очень красиво для тех, которые ищут работу.

 

Евгения Лаца: Те, кто не получают 5 тысяч евро, а получают 1500 и платят все налоги, для них это очень не справедливо.

 

Александр Лаца: Да, поэтому так и получается, что, например, я вчера только что смотрел нашу передачу во Франции, и может быть вспомните эту историю, ещё 3 года назад в Сомали пираты взяли французский корабль.

 

Артём Войтенков: Что-то такое помню.

 

Александр Лаца: Наши войска пришли туда и арестовали. И они были задержаны, отправили во Францию, чтобы судить, четверо было. Два получили шесть и десять лет в тюрьме - хорошо, для пиратов, это не много. Двоих отпустили, они вчера выступили, сказали: "Мы уже были 4 года в тюрьме". Не учили французский язык. И сказали: "Теперь мы уже получили разрешение".

 

Евгения Лаца: Разрешение на пребывание - определённый статус, разрешение на пребывание.

 

Александр Лаца: Да, во Франции и жильё.

 

Евгения Лаца: И жильё, да. И они сейчас будут запрашивать.

 

Александр Лаца: Это идёт до гражданства на 5 лет.

 

Евгения Лаца: Они сейчас будут запрашивать убежище…

 

Александр Лаца: Пираты, которые взрывали наши корабли.

 

Евгения Лаца: Которые захватили.

 

Александр Лаца: Для них выгоднее во Франции, чем в Сомали. Как это возможно? Это можно пробить в интернете, статьи на французском языке есть везде. А никто, ничего против этого - никто не говорит ничего. Я не понимаю, как это возможно.

 

Евгения Лаца: Во Франции есть разница между теми, кто работает, не работает - между "паразитами" и теми, кто пытается что-то сделать. Те, кто пытается что-то сделать пытается как-то работать, их очень сильно давят налоги. Их всё меньше и меньше, потому что безработица растёт.

 

Александр Лаца: И хочу говорить, что этот уровень 10% он фактический, потому что внутри как они считают 10%, но все люди, которые зарабатывают, не знаю, 3 дня в неделю, многие из них думают, что они не безработные. Но если человек работает 3 дня за неделю, он получает сколько за месяц? 30 тысяч рублей и он не может жить, поэтому да, он работает. Что это значит? Ничего.

 

Евгения Лаца: В Европе тенденция того, что если уровень сам безработицы не настолько велик, как может казаться, уровень бедных работников очень большой. То есть люди, которым приписывают, что ты работаешь 2 часа в неделю, ты уже не безработный.

 

Артём Войтенков: Но на эти деньги жить невозможно.

 

Евгения Лаца: Да, на эти деньги жить невозможно. Сейчас да, тенденция во Франции, что всё больше и больше людей обращаются в социальные службы для того, чтобы получать какую-то социальную еду. Есть банки вещей для детей, для стариков, там даже одежда просто. Они могут себе позволить купить какой-нибудь шарфичек для того, чтобы обновить свой гардероб, чтобы не казаться совсем уж оборванцем, но остальное всё они взяли в социальных службах.

 

Александр Лаца: Когда появилась валюта евро во Франции у меня была одна подруга, она была, кстати, русская, ну как, француженка и русская, и она жила давно, всегда жила в Бордо, она работала как кассир в Ашане. И она мне объясняла: "Вот, как они хитры, они меня взяли на работу, так как я студентка, я работаю как кассир, но я работаю, 18 часов в неделю". Получается так, что вторник утром с 10 до полудня, потом тот же самый день с 8 до 10. Вот такой очень неудобный график работы. И за это время, что она делала? Она в Ашане кушала и тралила эти самые маленькие деньги, которые получала. Не очень комфортно.

 

Евгения Лаца: Когда у нас говорят, мы работаем по сменам. Нет ребят, вы работаете ещё нормально. Вы работаете: пришёл, отработал смену 6-8 часов как положено. Во Франции нет. Насколько я знаю, у нас даже кассиры - у них есть какие-то перерывы, но они работают определённое количество часов. Во Франции тебе могут совершенно спокойно поставить 2 часа утром, час в обед, когда много людей, и полтора часа перед закрытием с 8.30 до 10, потому что много народу.

 

Артём Войтенков: Либо жить возле работы, либо там сидеть тогда в эти перерывы.

 

Евгения Лаца: А там сидеть - это кушать, соответственно, что-то делать, то есть ты не можешь ни взять какую-то вторую работу, потому что всё должно быть рядышком, найти второй супермаркет, где дадут такой же график работы.

 

Я думаю, что во Франции сейчас тенденция идёт к тому, что все пытаются экономить, даже очень состоятельные люди не так тратятся.

 

Александр Лаца: Пора валить из Франции.

 

Артём Войтенков: Да, уже пора валить из Франции?

 

Евгения Лаца: Пора валить из Франции, и очень много, кто валит из Франции. Допустим у меня из моей бизнес-школы, с моего потока, нас было 120 человек, из нас всех осталось порядка 10 человек во Франции - все остальные уехали.

 

Александр Лаца: Почти все. Очень интересный момент: 100 студентов, французских студентов с дипломами хорошими, которые создадут будущее Франции, они уезжают и мы получаем двух пиратов из Сомали, которые скоро получат гражданство.

 

Евгения Лаца: Которые не будут работать.

 

Александр Лаца: Это должно быть, наоборот, на мой взгляд.

 

Евгения Лаца: И мои однокурсники они уехали в основном в Австралию, ещё 4 года назад можно было пробиться в Канаду и там что-то сделать. Очень мало, буквально 2, 3 человека попытались уехать в Штаты, но в основном они уехали либо доучиваться туда, продолжать обучение, получать там образование. Очень много, кто уехал в Китай, очень много, кто уехал в принципе в Азию, в Бразилию уехали. У меня очень близкая подруга уехала сперва в Австралию, в Австралии познакомилась с мальчиком и сейчас они живут в Бразилии, вышла замуж в Бразилии живёт, и возвращаться во Францию не собирается.

 

Александр Лаца: Не планируют. Потому что они устроились на работу, они могут жить и чувствуют, что живут лучше, не знаю, как объяснить. Они могут дышать. И хотя в Бразилии смысл как в Москве, например, большие города, можно заработать день, работать ночью, на выходные, можно добавить, пока у тебя есть силы, ты можешь работать, можешь найти что-нибудь. Пока у тебя есть энергия, ты устроишься.

 

Евгения Лаца: Я думаю, что самая большая проблема Франции, я не знаю, они поменяли, то, что Саркози что-то прыгал в момент, когда его выбирали, он говорил об этом, что нужно работать больше, чтобы зарабатывать больше. Насколько я помню, у нас было ограничение по трудовой неделе 40 часов. Ты даже, если физически можешь, по закону ты не имеешь право. Нормальное место работы ты работаешь 35 часов. То есть, ты имеешь право только на 5 часов дополнительных. Допустим, я играю на скрипке, я могу давать уроки скрипки, могу давать уроки английского, французского, подрабатывать в определённых школах репетиторских. Они не имеют право меня взять больше, чем на 5 часов.

 

Артём Войтенков: А как они проверят?

 

Евгения Лаца: Если я пошла к ним работать, я у них официально работаю.

 

Артём Войтенков: Надо какие-то справки принести с работы?

 

Александр Лаца: Конечно.

 

Евгения Лаца: Это мой второй работодатель. Мой второй работодатель не имеет права меня ставить на больше, чем 5 часов.

 

Александр Лаца: Они должны сообщить тот факт, что она работает у них.

 

Евгения Лаца: Да. То есть если я могу себе позволить, выходя в 6 часов, я работаю рядышком, выходить в 6 часов из офиса и работать до 11 каждый вечер, давать уроки ребятам, я не могу этого делать. Если я хочу это делать семь дней в неделю, я не смогу это делать, мне никто не разрешит.

 

Артём Войтенков: Получается какая-то странная ситуация: работать - плохо, не работать -тлучше, работать больше - нельзя.

 

Александр Лаца: Вот где одна из самых главных проблем. Конечно в параллели все русские, которые уже почувствовали Францию, они заметили, что инфраструктуры хорошие, что дороги. Вы знаете, что в России две проблемы: дураки и дороги.

 

Артём Войтенков: Россия не Франция - площадь несколько разная.

 

Александр Лаца: Шучу. Я вижу, что во Франции самые лучшие дороги в мире, кстати, хочу подчеркнуть. Но конечно, из долга государству можно платить за дороги. Если бы в России был такой долг, будет тоже возможным иметь такие дороги. Это глупый пример, но я хочу показать, что всё выглядит красивее, но вниз - долг большой. Поэтому через 10 лет, куда это следует? Если мы сравним, смотрите: долг государства такая сумма, сколько это получается с каждого человека? Каждый француз, новый гражданин, который появляется в стране сегодня, он уже должен 40 и 50 тысяч евро - личный долг.

 

Артём Войтенков: Долг растёт Франции и у других европейских стран в мире, он растёт с каждым годом.

 

Евгения Лаца: Он не уменьшается.

 

Александр Лаца: Да, на все страны. А все думают: "О, ничего". Я так не думаю, думаю, что это одна большая проблема и через 2-3 года, тогда все страны в еврозоне будут, как сейчас, уровень безработицы 30-40% и что будет? Большая проблема у нас впереди, у еврозоны.

 

Артём Войтенков: У вас есть куда ехать.

 

Александр Лаца: Уже нашли.

 

Евгения Лаца: Да, мы уже здесь.

 

Артём Войтенков: Из Франции идёт волна, получается.

 

Евгения Лаца: Из Франции в принципе, из Европы. Когда мы переезжали сюда, я думала, что мы такие сумасшедшие и нас достаточно мало таких. Скажем так, мы переехали вникуда: я не из Москвы, я не москвичка. У меня в Москве была одна знакомая, просто подруга, с которой мы познакомились определённое время назад и поддерживали отношения. И мы переехали сюда совершенно в чисто поле, не имея ни друзей, ни работы, ничего. Мы устроились до кризиса.

 

Александр Лаца: До кризиса. Должно быть тяжелее сегодня для иностранцев, хотя многих из них с сегодняшнего дня я вижу в России, что много французов появляется.

 

Евгения Лаца: Да. Очень много иностранцев, французов, приезжие.

 

Александр Лаца: И эти новые эмигранты из Франции, потому что наши гастарбайтеры, я имею в виду эти люди без образования, без языка, они не говорят ни одного слова по-русски, не говорят по-английски.

 

Евгения Лаца: То есть французские гастарбайтеры приезжают. Это обычные ребята, которые там, грубо говоря, слесарь-сантехник, он решил приехать со своей семьёй, ему надоело жить в своём районе, где на его жену постоянно нападают, что у него растёт сынуля и дочка, он не хочет, чтобы его дочку по пять раз на неделе насиловали, а сына заставили торговать наркотиками. И он из неблагополучных районов решает, что "а попробую-ка я уехать в Россию", - то есть были такие случаи.

 

Артём Войтенков: Вы так говорите, как будто во Франции совсем всё плохо.

 

Евгения Лаца: Нет, ну не везде. Есть такой момент, что мы рассказываем о том, что есть тоже во Франции. То, что во Франции есть Елисейские поля, все знают, на которых могут вырвать сумочку, но это как бы, не проблема, это везде существует. Что есть районы, где супердома, архитектура, что это всё красиво - все об этом знают. Люди, кто были в Париже, люди которые видели по телевизору, что такое Франция - это очень красиво, есть замки Луары, есть Лазурный берег, есть маленькие, красивые, живописные деревушки, где живут бабушки с дедушками.

 

Александр Лаца: Есть хорошие девушки, самые лучшие любовники - все знают об этом, это образ. А теперь реальность.

 

Евгения Лаца: Есть реальность, в которой живут люди. Та реальность, о которой мы говорим, не совсем то, что мы жили, но то о чём мы знаем и то, что по реальности Франции.

 

Александр Лаца: Если мы говорим о безопасности, это очень важно для меня как француза, это причина, почему я решил уехать из Франции. И я хочу об этом тоже сказать своё мнение. За 10 лет во Франции появились такие зоны, за городом, пригороды, такие зоны, такие районы, где живут большинство либо эмигрантов, либо новых французов, то есть были эмигранты, теперь они стали французами. Больше 1200 районов, где мы их считаем беззаконием, то есть милиция в них не ходит.

 

Евгения Лаца: Не въезжает вообще.

 

Александр Лаца: Потому что эти районы под контролем у группы бандитов. Это и существует, об этом мало говорят даже французские СМИ, потому что когда они об этом говорят, люди протестуют на следующих выборах и голосуют для Front National.

 

Евгения Лаца: Национальный фронт.

 

Александр Лаца: И не удивительно, что Front National растёт так много. Я имею в виду, что есть эти зоны во Франции, как они не существуют в России. У вас нет в России этой зоны, даже ваша милиция она ходит против бандитов, против боевиков, а наша полиция не ходит в разных районах на севере Парижа.

 

Артём Войтенков: Прямо в Париже такое есть?

 

Евгения Лаца: Да.

 

Александр Лаца: Есть зоны.

 

Евгения Лаца: Есть зоны вокруг Парижа, как Подмосковье, Подпарижье. Есть определённые зоны, определённые улицы Парижа, где полиция пытается туда не ездить и есть районы в Париже, внутри Парижа самого квартальчики.

 

Александр Лаца: На улице руководят люди, которые торгуют наркотиками.

 

Евгения Лаца: Они стоят на улице, они просто продают. Проезжает машина полиции.

 

Артём Войтенков: Без всякого стеснения.

 

Евгения Лаца: Без всякого стеснения, без всего и полиция их не останавливает, потому что они сильнее, чем полиция. Потому что они имеют под собой весь район, то есть это может начаться либо резня какая-то, либо какие-то бунты. Допустим, такая вещь - во Франции полиция не имеет право использовать оружие. А эти парни, я думаю, вы все понимаете, что человек, который на себе имеет на энную сумму денег наркотиков, он, скорее всего, вооружён.

 

Александр Лаца: Они стреляют в полицию и полиция не отвечает. Если они убьют одного из этих людей, тогда начнутся разборки.

 

Евгения Лаца: Разборки, бунты…

 

Александр Лаца: Во всём районе, они поджигают машины и как это было 4 года назад, да. Поэтому социальная ситуация не только тяжело из-за проблем с деньгами, она тоже в плохом состоянии из-за ощущения между группами людей во Франции. Есть проблемы, я их называю, проблемы за территоризацией, то есть государство потеряет контроль в разных регионах, то есть без контроля.

 

Евгения Лаца: Зоны просто пропадают - чёрная дыра.

 

Александр Лаца: Куда это следует, мы не знаем.

 

Артём Войтенков: Что-то вы такие вещи рассказываете…

 

Александр Лаца: Об этом много печатаю на русском языке, пока я живу в России, поэтому можно читать мои статьи, всё объясняю. Есть такие факты, можно проверить легко.

 

Евгения Лаца: И сейчас в силу этих обстоятельств, допустим, всё больше и больше случаются вещи, когда даже в нормальном районе, от зависти, от может быть какой-то социальной боли такой, совершенно спокойно могут проткнуть колёса, потому что у тебя красивая машина, просто вот так вот.

 

Александр Лаца: Хочу дать один пример. Они создали, чтобы бороться против создания гетто, так как государству не нравится, конечно. Они принимали новый закон, которым пользуется каждый город, в каждой улице города. Они могут взять бедных людей, что мы имеем бедных, людей из этих районов и им дать квартиру в центре города, чтобы народ был путанным, жили смешанно.

 

Артём Войтенков: Чтобы не было района богатых, района бедных, они вот так вот уравнивают.

 

Александр Лаца: И, например, мы жили в центре Бордо напротив мэрии, то есть в центре, в самом центре города. Самый лучший район и у нас были супермаркеты на нашей улице, это было очень комфортно. И появились эти люди, они создали группы, и они каждый день были напротив супермаркета, они начинали играть, мешать людям и так далее.

Мне это очень не понравилось, потому что они мешали моей жене два раза.

 

Артём Войтенков: Что значит мешали?

 

Евгения Лаца: Трогали…

 

Александр Лаца: Трогали волос, если блондинка.

 

Артём Войтенков: Вот так в наглую пристают?

 

Александр Лаца: Тысячи видео есть в интернете, люди снимают сейчас.

 

Евгения Лаца: Да, пристают. Они просто сидят с собаками.

 

Александр Лаца: Которые гавкают без остановок и они мешают. Они спрашивают деньги людям и так далее. И я ходил в милицию, я писал в мэрию, я писал в политику.

- "Слушай ты, почему они стоят здесь? Они мне мешают".

Полиция мне звонила один раз и сказала: "О, мы прочли письмо, мы будем очень рады вам помочь, говорить с вами".

Я говорю: "С удовольствием. У вас?"

- "Да, приезжайте в милицию и обсудим эту проблему".

И знаете ли вы, что они мне сказали?!

" Лучше переехать" - они мне сказали.

Я платил свои налоги, я платил свою квартплату, это я должен был переехать.

 

Евгения Лаца: То есть ты живёшь в хорошем районе.

 

Александр Лаца: Вот факт моего государства, чтобы защищать меня, как гражданина, который платит налоги. Вот это факт. Они мне сказали: "Мы ничего не можем делать, они стоят здесь, мы ничего".

 

Евгения Лаца: Но, допустим, у нас в соседних домах, у нас консьерж есть, а в соседних домах периодически бывает так, что бомжи зимой пытаются где-то там на лестнице…

 

Александр Лаца: В центре Бордо.

 

Евгения Лаца: Здесь даже. В центре Бордо, там точно никто не приедет - пускай спит себе бомж у вас.

 

Артём Войтенков: В смысле где? На лестнице?

 

Евгения Лаца: Да, на лестнице, прямо перед квартирой, пожалуйста, пускай спит себе. То есть милиция совершенно спокойно скажет: "Не приедем мы к вам, что он агрессивный, пьяный?"

- "Я не знаю, какой он".

Спит и спит, ну и что, пускай, спит себе. А ты с коляской, с ребёнком.

 

У нас были моменты, когда эти ребята напивались и начинали буянить, то есть они между собой что-нибудь не поделят, очередную банку пива. Когда они начинают между собой ругаться у них собаки начинают лаять. Ты звонишь в милицию и говоришь, что у нас такая ситуация. Для того, чтобы они приехали, нужно было обязательно сказать, что, по-моему, у одного из них нож, тогда они приезжают.

 

Они просто стоят и на протяжении 45 минут ругаются внизу, то есть это высокие дома, центр города, где слышимость просто сумасшедшая. Это вечером, ты звонишь в милицию, тебе говорят: "Постараемся подъехать". У меня был момент, я звонила 8 раз, они не приехали, потом я поговорила со своими соседями, они мне говорят: "А мы тоже звонили по этому же поводу – никто не приехал".

Когда ты просто напросто с расчётом таким, что они просто у твоего входа в дом.

 

Артём Войтенков: Выйти страшно.

 

Евгения Лаца: Да, выйти страшно. У нас во Франции получается там бомжи, плюс бродячие собаки - они вместе живут. И никто ничего не сделает.

 

Александр Лаца: Но что важно, что хочу добавить, как решить эту проблему. Я, например, живу в Москве, если где я живу сейчас ночью какой-то пьяный дурак мешает мне, я спускаюсь и ему объясняю – "молчать и уходить". Если нет, я готов драться, я могу. Никто ничего мне не говорит после этого. Если во Франции я буду так вести себя, тогда будет опасно для меня, меня будут арестовывать.

 

Артём Войтенков: А не его.

 

Александр Лаца: Вы начали драться, вы сам, почему.

 

Евгения Лаца: Вы провоцировали. Он просто кричал, он просто мешал твоему новорожденному ребёнку, твоей жене спать.

 

Артём Войтенков: Это либерализм этот.

 

Александр Лаца: Нельзя трогать никого. Очень. Не только в экономическом либерализм. Либерализм в ментальности, я имею в виду.

 

Артём Войтенков: В голове.

 

Александр Лаца: Да. Процесс глобальной либерализации продолжается во Франции, на Западе везде.

То есть здесь люди говорят: "У нас прав человека не существует, у вас существует".

Нет, во Франции права меньшинства существуют, но прав большинства нет вообще.

 

Евгения Лаца: То есть ты француз, два поколения, как минимум, у тебя французов есть среди твоих родителей, ты плюс-минус работаешь, учишься. Ты не имеешь право ни на что, ты имеешь право, только молчать. У тебя точно в принципе никаких прав нет.

 

Артём Войтенков: Ну как же, не может же быть так.

 

Евгения Лаца: У тебя есть право только на существование.

 

Александр Лаца: У тебя есть права как у всех, я имею в виду.

 

Евгения Лаца: Но у тебя нет никаких рычагов влияния на жизнь.

 

Александр Лаца: Если человек является в меньшинстве, например, любое меньшинство, у них есть больше прав, потому что они как меньшинства, государство считает, что нужно их защищать и им дали больше прав, чтобы защищать себя. Примерно, я пью, я пьяный и я встречаюсь на улице с человеком и он тоже выпил, он тоже пьяный. Но это глупый пример - мы начинаем ругаться и получается, что мы подрались чуть-чуть. Нас арестуют.

- "Вы пьяные, вы что дрались".

И суд не говорит: "Вы дали ему два раза, получается три месяца".

Если он может показать, что я дал ему два раза, потому что был китаец, это был как расизм. Тогда есть официальный закон, это получается 6 месяцев.

Глупый закон, но чтобы показать, что если человек он в меньшинстве, он может защищать себя сильнее, чем человек из большинства.

 

Артём Войтенков: И даже голубые всякие?

 

Александр Лаца: Например, да, тоже. Все меньшинства, которые государство признало, как официальные меньшинства.

 

Евгения Лаца: Это в принципе теория, но теория практики.

 

Александр Лаца: Это существует.

 

Евгения Лаца: Я могу сказать такую вещь, что, ходя по улицам Франции, я не являюсь меньшинством, я француженка и меня в принципе, скажем так, от местного населения не отличить. У меня нет ни русского акцента, ничего, то есть я абсолютно не различима от французов.

 

Александр Лаца: Хотя совсем блондинка, француженка не может быть.

 

Евгения Лаца: Нов этом плане да, у меня были несколько моментов, когда я говорила, что вы понимаете то, чтосейчас на меня напали.

 

Артём Войтенков: На вас нападали?

 

Евгения Лаца: Да. Четверо малышей, которым лет 14 было.

 

Артём Войтенков: Ну это не малыши, это уже подростки такие безбашенные.

 

Александр Лаца: У нас по закону нет.

 

Евгения Лаца: В трамвае, я выходила после глобального экзамена, после ГОСов, у меня 7 часов письменного экзамена, то есть в принципе голова вот такая, ты сидишь и не понимаешь, что с тобой происходит. На меня напали, с расчётом того, что в трамвае, в котором я ехала было очень много людей. Вот эти четверо малышей, которые на меня напали, они были цветные. Выходя из трамвая, я просто вышла и передо мной была милиция. Я подошла к ним, объяснила мою ситуацию. Они мне в лицо сказали, я очень сильно жалею, что у меня не было с собой диктофона.

Они посмотрели и сказали: "Что вы хотите, они же эмигранты".

Я говорю: "Извините, вообще-то между ими и мной, они как правило второе поколение эмиграции".

 

Артём Войтенков: Есть же закон правонарушения - совершено правонарушение.

 

Евгения Лаца: Для них нет. Мне сказали в лицо, что я слишком блондинка, слишком белая, что я слишком буржуазная, и что я провоцировала тем, что я есть. То есть я собой, что я не смогу изменить, - я провоцировала то, что на меня напали.

 

Александр Лаца: Да, это факт.

 

Евгения Лаца: То есть это даже не так, что я была в мини юбке и за это на меня напали, а из-за того, что я выглядела как человек, который может быть не совсем без доходов. И здесь была дискриминация, когда я им сказала: "Извините, я первое поколение, я получила гражданство определённое количество лет назад, и я являюсь в данный момент жертвой дискриминации, жертвой расизма". То есть я сейчас могу просто открыть законы и сказать, что по закону раз, два, три, четыре, пять, помимо обычных правонарушений и того, что на меня просто напали. Вот они законы, которые меня защищают, почему они меня не защищают? Почему я не могу пойти? Я не могла пойти в полицию и сказать.

Мне сказали: "Девушка, это так, если вам не нравится, уезжайте".

 

Артём Войтенков: Вы и уехали.

 

Александр Лаца: Некрасиво получается оно конечно, но факт есть факт. И поэтому, да, получается, что обычный француз он чувствует, что он много платит, он не чувствует, что государство защищает его. Поэтому с одной стороны вы платите, с другой стороны вы получаете, а никто вас не защищает, поэтому есть проблема большая. И именно из-за этого, я думаю, что многие французы уезжают из Франции сейчас, потому что им теперь тяжелее, к сожалению, жить в нашей красивой Родине. Это очень тяжело и, к сожалению, мои прогнозы следующие: это будет тяжелее и тяжелее. Поэтому я боюсь, что в России скоро у вас будет волна эмигрантов из Франции.

 

Набор текста: Маргарита Надточиева

Редакция: Наталья Ризаева

http://poznavatelnoe.tv - образовательное интернет телевидение

Скачать
Видео:
( мб)
(274 мб)
(153 мб)

Звук:
( мб)
( мб)
(32 мб)
( мб)

Текст:
EPUB (418.8 КБ)
FB2 (623.04 КБ)
RTF (381.44 КБ)

Как живёт Америка 3

Соединённые Штаты Америки - государство потребителей.
В США людям навязывается высокий уровень бездумного потребления. Свобода слова зависит от количества денег, демократические выборы - спектакль для народа, настоящая власть принадлежит банкам и корпорациям.

Контейнер

Смотреть
Слушать
Читать

Марк Слебода

Как живёт Америка 3

Видео: http://poznavatelnoe.tv/sleboda_consumer_state

 

Собеседники:

Марк Слебода – американец, переехавший жить в Россию

Артём Войтенковhttp://poznavatelnoe.tv - образовательное интернет-телевидение

 

Артём Войтенков: Марк, вы американец, живущий сейчас в России.

 

Марк Слебода: Да.

 

Артём Войтенков: И вы даже преподаёте в МГУ.

 

Марк Слебода: Да.

 

Артём Войтенков: Скажите, а что вас к этому привело? Почему вы из Америки переехали сюда жить, в Россию, на постоянное место жительства?

 

Марк Слебода: Это сложный вопрос. Я могу сказать, что мои прадедушки и прабабушки были русскими.

 

Артём Войтенков: А, даже так?

 

Марк Слебода: Я верю, что у меня русская кровь, русская душа. Я чувствую, как русский. Я говорю, как американец. Родился в США, к сожалению, но моё сердце – русское.

 

Артём Войтенков: Вы прямо сразу это с детства чувствовали?

 

Марк Слебода: Нет, конечно, нет. Моя жена русская тоже.

 

Артём Войтенков: Вы сейчас женились, переехав сюда.

 

Марк Слебода: Да. И после я служил восемь лет в военно-морском флоте США. Я был атомный инженер. И я видел много ужасных событий Сербии и в Ираке.

 

Артём Войтенков: Значит, вы были в Ираке, и вы были в Сербии?

 

Марк Слебода: Да. И что Америка там сделала - для меня это был важный момент в жизни.

 

Артём Войтенков: Вы во флоте служили, получается?

 

Марк Слебода: Да.

 

Артём Войтенков: Во флоте, на атомном…

 

Марк Слебода: Да. Конечно, мы сделали ракеты и дали в Ирак и Сербию. Против православной церкви, и так далее.

 

Артём Войтенков: То есть, обстреливали православные церкви?

 

Марк Слебода: Да, в Сербии, да, конечно.

 

Артём Войтенков: Мы к этому вернёмся чуть позже. То есть, получается, вы служили в армии США, и, побывав вот в этих горячих точках Ираке и Сербии, вы решили, что…

 

Марк Слебода: Я не хотел быть частью этой империи. И, по-моему, только Россия в мире может стоять против США: исторически, современно, геополитика. Конечно, это сложно, конечно, это не абсолютно. Я надеюсь, что Россия может найти другой мир.

 

Артём Войтенков: Нежели, чем построенный США?

 

Марк Слебода: Без Запада, да.

 

Артём Войтенков: А вот это решение, переехать в Россию - оно когда у вас созрело? На основании чего? То есть, получается, что вы сначала поняли, что США делает что-то не то?

 

Марк Слебода: Да.

 

Артём Войтенков: А дальше как?

 

Марк Слебода: Дальше как? Это часть моего этноса, я чувствую, как русский тоже. Я видел, как президент Путин строит международные отношения, его решение о Евразийском Союзе, против войны в Ираке, и так далее.

 

Артём Войтенков: То есть, получается, вы видели, что Америка, наоборот, развязывает войну, а Россия пытается её погасить?

 

Марк Слебода: Да. Можно сказать. После я служил во флоте. Я не чувствовал, как американец. Я видел Европу, я видел Россию, я видел Азию. И Америка – это огромная страна, но взгляды американцев - это маленький мир. Они только думают об их маленькой жизни, о работе, о деньгах, о телевидении и так далее.

 

Артём Войтенков: Подождите, в России люди тоже так думают.

 

Марк Слебода: Да, конечно, это не только в США. Но в США это намного больше, чем в России. Россия сейчас - это процесс либерализации и вестернизации. Но в России сердце, что не так. Последний момент был, когда Буш стал президентом США. Это был последний момент, когда я не смог жить в США.

 

Артём Войтенков: А почему? Чем он плох, Буш?

 

Марк Слебода: Что случилось в Ираке, в Афганистане, в войне, оккупации. Что он сделал внутри США, неолиберальную экономику. Сейчас у нас, можно сказать, police state - полицейское государство. Сейчас я понимаю, что нет разницы между республиканцами и демократами. Мы можем сказать, что между Бушем и Обамой нет разницы. Но для меня это была новая информация. Понимаете, что много американцев было против Буша, сильно против. Но после Буша с Обамой нет разницы.

 

Артём Войтенков: То есть, ничего не поменялось. Один президент ушёл - другой пришёл…

 

Марк Слебода: Обама или Ромни для России - это не важно. Нет разницы для Америки.

 

Артём Войтенков: В каком году вы в Россию приехали?

 

Марк Слебода: Первый раз - в 2002-году.

 

Артём Войтенков: То есть, вы приехали ознакомиться, посмотреть: как, чего.

 

Марк Слебода: Нет, я встретил мою жену в Бостоне. Она русская гражданка, она работала в Бостоне тогда, в иностранной фирме. Мы встретились и решили жить в России.

 

Артём Войтенков: Она не эмигрантка? Она просто…

 

Марк Слебода: Нет, она очень не любит США.

 

Артём Войтенков: А сколько она прожила в США?

 

Марк Слебода: Она жила там два года почти. И в Англии мы жили четыре года.

 

Артём Войтенков: Подождите, то есть, вы сначала пожили…

 

Марк Слебода: В США, да, в России пять лет и в Англии четыре года. И сейчас мы вернулись в Россию. Простите, это сложно, мы живём в новом мире. Это глобализация.

 

Артём Войтенков: Ваш отъезд в Англию он был связан с чем? С работой?

 

Марк Слебода: Да, я стал кандидат наук в Лондонской школе экономики. Там я закончил. Моя жена работала, и она тоже училась в Лондонской школе.

 

Артём Войтенков: То есть, вы поехали просто из-за того, что получили степень учёную. А почему потом из Англии вернулись?

 

Марк Слебода: Потому что мне ненавистен Лондон. Лондон – это не лучше, чем США, моё мнение.

 

Артём Войтенков: Интересно. А чем Россия отличается от западных стран: от США и от Англии?

 

Марк Слебода: По-моему, после Ливии - это был важный момент в международных отношениях. Потому что Россия попробовала ещё раз друг с другом: на Западе, в США. Медведев сдал Ливию США и Западу. Но, по-моему, это был момент, что Путин решил стать президентом России ещё раз, потому что, он видел, что Запад… Конечно, когда мы говорим Запад - это конкретно США (директор, chief). США хочет стать гегемоном в мире.

 

Артём Войтенков: Они и есть сейчас, фактически.

 

Марк Слебода: Неправильно. Мы можем сказать, что не полно. У них сейчас самая сильная власть, но неправильный гегемон. Потому что они не могут сказать, что случилось в России, в Индии, в Китае.

 

Артём Войтенков: Немножко не понял. Вот смотрите, фактически мир находится под управлением США.

 

Марк Слебода: Не совсем верно.

 

Артём Войтенков: Не в полной мере. Но, всё равно, США, это самое сильное государство сейчас.

 

Марк Слебода: Да. Это я согласен.

 

Артём Войтенков: И если кто-то начинает где-то брыкаться, туда плывут авианосцы, и устраивают… Вот так.

 

Марк Слебода: Да, но США не может сделать этого в России, в Китае, в Индии, в Бразилии тоже.

 

Артём Войтенков: Есть другие методы.

 

Марк Слебода: Другие методы – это, конечно. Но другие методы совсем не полные. Мы можем сказать "цветная революция" и так далее, но это не открыто, не в полную силу.

 

Артём Войтенков: А какая разница? Если авианосцы приплывают в открытую, а оранжевая революция приходит в скрытую, но, всё равно, это - то же самое управление, та же самая рука, те же самые интересы.

 

Марк Слебода: Потому что, это не даёт успеха в России. Пока нет, конечно. Но, по-моему, сейчас, сегодня, американские NGO USAID не работают в России. (ред. non-governmental (NGO), United States Agency for International Development, USAID)

 

Артём Войтенков: А что это такое?

 

Марк Слебода: Негосударственные организации.

 

Артём Войтенков: Нет, работают, работают - их много сейчас ещё.

 

Марк Слебода: Много, но USAID давал деньги для "Голоса", наблюдателей, "Хельсинской группы" и так далее. И без USAID их работа будет во много раз труднее.

 

Артём Войтенков: Они другой путь найдут.

 

Марк Слебода: Да, другой путь. Но, это игра.

 

Артём Войтенков: Это война.

 

Марк Слебода: Да, вы правы, но это другая - информационная война, другой уровень. Я не знаю слов в русском для consumerism. Это идеология, что вы должны купить, и купить, и купить (ред. Консюмеризм - покупка товаров и услуг в больших количествах сверх всякой необходимости).

 

Артём Войтенков: То есть, постоянно раскручивают на какие-то покупки. У нас тоже так это происходит.

 

Марк Слебода: Сейчас – да. Но это не в сердце, как в США. В США это - американская мечта. Это американская идея, что жизнь должна быть только для вещей, для денег, больше, и больше, и больше. А Россия два раза была другой. В православной империи, в православной церкви пока чуть-чуть другой взгляд на мир, что душа пока важное.

 

Артём Войтенков: А Американцы разве так не считают? В Америке ведь тоже церкви есть.

 

Марк Слебода: Да, но она совсем другая. Вы знаете, что в самой большой церкви США, там тоже стоит шопинг-центр. Мы назвали их – Megachurch (ред. Megachurch – мегацерковь, евангелическая церковь, еженедельно собирающая на свои богослужения тысячи прихожан). Это огромная church, как шопинг-центр: тут и продукты, вещи.

 

Артём Войтенков: В церкви продают продукты?

 

Марк Слебода: Да, конечно, и кино, и так далее.

 

Артём Войтенков: То есть, развлекательный центр?

 

Марк Слебода: Да. В США религия, это не только религия. Это часть экономики, разновидность экономической идеи США. Вы не знали?

 

Артём Войтенков: Нет, я не знал про это. И многие наши люди про это тоже не знают.

 

Марк Слебода: Церковь США – это большой бизнес. Я знаю, что многие люди думают, что в православной церкви есть коррупция и так далее. Но, если вы думаете, что в православной церкви есть коррупция, вы не знаете, что коррупция в церкви США, и в Европе и так далее, - это деньги и коррупция и бизнес, это намного выше уровень.

 

Артём Войтенков: То есть, скажем так: уровень выжимания денег у американской церкви гораздо выше, чем у нас. Да?

 

Марк Слебода: Да, во много раз. Только один настоящий отец, но один отец в телевидении - Pat Robertson (Пэт Робертсон - американский религиозный и политический деятель, известный телевизионный проповедник). Он на телевидении, но, у него больше денег, чем у всей православной церкви. Конечно, это не только православная церковь, потому что, шестьдесят лет (чуть-чуть больше) в России был социализм. Советский Союз распался, к сожалению, и там было конечно сделано много ошибок. Но они тоже мечтали о другом мире. И что важное в жизни – это не только деньги, не только вещи, а что образование, что искусство. Мы видим, что было два раза в история, что Россия попробовала строить другой взгляд на мир, чем на Западе.

 

И ещё мы говорим, что Путин, он не идеалист, он очень прагматичный, очень хочет, чтобы процветала Россия, что Россия может быть великой страной, и что русские могут жить лучше. Но, для него это не значит, что деньги должны быть на самом высшем уровне в мире. Он говорил об этом много раз, когда говорил людям, которые работают в государстве. Что, если вы хотите стать богатыми, не работайте в государственных структурах, работайте в бизнесе. Но, если вы хотите работать для общества, для государства, - это другая работа, это выше работы. И я знаю, что много русских думают, что это сценически, не думают, что это серьёзно. Но для меня это серьёзная речь.

 

Артём Войтенков: Хорошо. Давайте всё-таки к Америке вернёмся. Вы сказали, что в Америке сейчас полицейское государство. А в чём это выражается?

 

Марк Слебода: Сейчас в России есть "Белая лента" – протестное движение. Но, вы знаете, что в США тоже протест Occupy Wall Street (ред. "Оккупай Уолл-стрит" - акция гражданского протеста в Нью-Йорке)

И что Occupy Wall Street против "Белой ленты" в России.

 

Артём Войтенков: Так. Понятно.

 

Марк Слебода: Это как на улице в Москве, мы говорим Немцов, Касьянов и так далее, они неолибералы. Мы знаем, что они хотят ещё раз сделать в России. И сейчас в США Occupy Wall Street, они против идеи, что бизнесмен может стать президентом. В США высший суд говорил, что деньги – это свободная речь.

 

Артём Войтенков: Как это, деньги – свободная речь? То есть, у кого много денег, тот может говорить всё, что хочет?

 

Марк Слебода: Да.

 

Артём Войтенков: А у кого мало денег – сиди, молчи.

 

Марк Слебода: Да, это закон сейчас в США.

 

Артём Войтенков: Как? Официально признанный?

 

Марк Слебода: Да. Высший суд США говорит, что деньги – это свободная речь, Free Speech.

 

Артём Войтенков: Это единственный признак полицейского государства?

 

Марк Слебода: Полицейское государство - это из-за нашей "войны с терроризмом". Мы решили, что свобода, это только для согласных с государством. И государства - они в кармане корпораций.

 

Артём Войтенков: Государства в кармане корпораций? А каких?

 

Марк Слебода: Конечно. Кто сделал президентом Обаму? Высшие деньги, это финансирование Goldman Sachs (ред. рус. Голдман Сакс - один из крупнейших в мире коммерческих банков). И кто дал ему больше всего денег, чем политическому врагу Ромни (англ. Willard Mitt Romney)? Goldman Sachs.

 

Артём Войтенков: То есть, Goldman Sachs даёт деньги Обаме и даёт деньги его врагам?

 

Марк Слебода: Конечно. И Morgan Stanley - оба.

 

Артём Войтенков: А смысл-то какой? Можно одному деньги дать, а другой уже не победит. У него денег нет, он уже в избирательную компанию не пройдёт.

 

Марк Слебода: Потому что, у нас в США иллюзия выбора.

 

Артём Войтенков: То есть, выборы у вас не настоящие.

 

Марк Слебода: Нет, конечно, нет. Вы думаете, что есть разница между демократами и республиканцами, когда самый высший депутат Обама, он работал для Goldman Sachs? И тот же самый высший депутат Ромни, он работал для Morgan Stanley. В чём разница? Вы говорите, что в США демократия. Это - олигархи.

 

Артём Войтенков: Олигархи, корпорация.

 

Марк Слебода: Да. Мы говорим корпорации. Но это корпорации и олигархи.

 

Артём Войтенков: А на жизни простых людей это как сказывается?

 

Мария Слебода: Для меня разница - США или Россия. В США корпорации купили государство. В России - государстве есть власть над корпорациями. Как сейчас, Газпром - это государственная корпорация и так далее.

 

Артём Войтенков: Теоретически, государственные, а на самом деле, там всё хитро.

 

Марк Слебода: Но большая часть денег Газпрома - это русский налог, шестьдесят процентов. В США самая успешная фирма, это нефтяная корпорация Exxon Mobil. Государство даёт им сто миллионов долларов в год. Государство платит им.

 

Артём Войтенков: Нефтяной корпорации? За что?

 

Марк Слебода: Для США это очень важно, чтобы цена на нефть была дешевле.

 

Артём Войтенков: А государству это выгодно? И оно платит деньги нефтяной корпорации. А почему государству это выгодно?

 

Марк Слебода: Много значений. Первое. Одни из самых высших корпораций, которые сдали деньги для кандидата Обамы и кандидата Ромни - нефтяные корпорации. Мы можем сказать, что они купили нашего президента. И также, американская икона - это нужна дешёвая нефть, потому что, продукты…

 

Артём Войтенков: Всё зависит от бензина, от нефти.

 

Марк Слебода: Когда нефть в Америке дорогая, экономика США падает. И когда нефть в мире дорогая, экономика России, конечно, выше.

 

Артём Войтенков: То есть, они хотят держать цены на нефть как можно ниже.

 

Марк Слебода: Не только в мире, но особенно внутри США. Понимаете, у нас почти нет массового транспорта, такого, как метро и хорошие железные дороги - у нас почти нет. Машины важны почти для всех американцев. И если цена на нефть выше, тогда много протестов и политических арестов. Но это выше политики, это экономика. Государство США не говорит об американских людях, как о гражданах. Вы не гражданин, вы - consumer, человек, который покупает вещи.

 

Артём Войтенков: Покупатель.

 

Марк Слебода: Да, покупатель. Они не думают, что американские люди - граждане.

 

Артём Войтенков: Подождите, я видел достаточно много картинок, где есть тексты такие: "Мы, граждане Америки…"

 

Марк Слебода: Конечно. Это вы говорите, что говорят американские политики. Бюрократы и так далее, они всегда говорят не гражданин, но consumer.

 

Артём Войтенков: Прямо так и обращаются?

 

Марк Слебода: Да. Я был на международной конференции по экологии в Копенгагене два года назад. И я говорил, что одна важная проблема, что мы не думаем, что люди это люди, или люди это граждане. Говорят только consumer, американский consumer. Это, как собака Павлова.

 

Артём Войтенков: Потребитель-покупатель. Только так расценивается. Подождите, а люди, они же это тоже понимают?

 

Марк Слебода: Да.

 

Артём Войтенков: И как им?

 

Марк Слебода: Они понимают. Они не думают об этом. Для них это не важно. Они только хотят, чтобы их дом и машина, и новый айпад, и компьютер. Это вся жизнь. Это душа, это амбиции, это всё. Мы говорим, что как крыса бегает. Но они не думают, что жизнь может быть более, чем это.

 

Артём Войтенков: Понятно. То есть, большинство американцев живут чисто покупками, чисто такой жизнью обычной: пошли в магазин, поели, попили, спать легли.

 

Марк Слебода: Сейчас десять процентов американских безработных официально, но по-настоящему - это двадцать процентов.

 

Артём Войтенков: Двадцать процентов безработных?

 

Марк Слебода: Да. В Европе то же самое. Для молодых людей от двадцати до тридцати пяти лет в Испании сейчас двадцать пять процентов безработных.

 

Артём Войтенков: В Испании.

 

Марк Слебода: Да, в Испании. Так. И то же самое, чуть-чуть меньше во Франции, в Англии. Только в Германии разница.

 

Артём Войтенков: В Германии промышленность…

 

Марк Слебода: Да, конечно, это тоже сложный вопрос – Германия. Но это другое. Сейчас в США настоящие двадцать процентов без работы. В городе Детройт многие говорят, что семьдесят пять процентов будет.

 

Артём Войтенков: В Детройте была автомобильная промышленность. Потом всё это… Градообразующее предприятие, как у нас говорят.

 

Марк Слебода: Вы знаете, как американцы покупают их товары, вещи? Кредитной картой. У каждого американца четыре кредитных карты.

 

Артём Войтенков: У каждого по четыре кредитные карты? Это, как правило?

 

Марк Слебода: Это в среднем.

 

Артём Войтенков: Кредитная карта с кредитом, по которому ты должен деньги выплачивать.

 

Марк Слебода: Да.

 

Артём Войтенков: А почему четыре, почему одной не обойтись?

 

Марк Слебода: Потому что, когда одна закончилась, есть другая.

 

Артём Войтенков: То есть, одними кредитами гасят другие?

 

Марк Слебода: Да. Средний американец имеет сорок или сорок пять тысяч долларов в долг. Только на кредитной карте. Это не Mortgage (моргич), не машина, это не образование. Только товары по кредитной карте.

 

Артём Войтенков: То есть - товары общего потребления.

 

Марк Слебода: Сорок тысяч в среднем каждый американец должен. Долг государства США - шестнадцать триллионов долларов.

 

Артём Войтенков: А почему у лично американцев такой долг? Ты ходишь на работу, ты получаешь зарплату, плати за свои продукты наличными. А зачем в долг-то влезать?

 

Марк Слебода: Потому что, они хотят и общество говорит, что они тоже хотят больше, чем они могут купить.

 

Артём Войтенков: То есть, это специально такое раскручивание идёт?

 

Марк Слебода: Экономисты США говорят, что это нужно, что, долг – хорошо.

 

Артём Войтенков: Как хорошо?

 

Марк Слебода: Когда в США шестнадцать триллионов долларов долг, и у каждого американца сорок-сорок пять тысяч долг по кредитным картам: и Mortgage, и в долг машина, и в долг образование. Мы можем говорить, что экономика США – это шутка.

 

Артём Войтенков: Шутка?

 

Марк Слебода: Да, конечно. Мы говорим только об американских людях и государстве. Также есть долг у городов. Много городов в США сейчас стали банкротами, без денег, особенно в Калифорнии. Каждый день вы можете услышать, как новый город стал банкротом в США. У государства, федерального государства США шестнадцать триллионов долларов долг, но долг городов и штатов США – это ещё двадцать триллионов долларов долг.

 

Артём Войтенков: А это не входит в государственный долг? Двадцать триллионов. Слушайте, а американец, он же выплачивает свои долги постепенно, или как? Или он умирает с долгами?

 

Марк Слебода: Сейчас многие умирают.

 

Артём Войтенков: А долги за дом, за квартиру, за автомобиль?

 

Марк Слебода: Мы видели, что случилось в 2008-году. Это mortgage crisis. Это когда американцы не могут платить ипотечные кредиты. Но сейчас, это вопрос, что будет следующий кризис, это будет долг по кредитным картам или долг образования - студенческий долг.

 

Артём Войтенков: Понятно, кредит за обучение. Последствия кризиса 2008-го (ипотечного) какие были?

 

Марк Слебода: Это был долг за дом, ипотечный. Это был mortgage долг. Это более сложно, чем я могу сказать по-русски, к сожалению. Но, что случилось? Это у американцев есть больше долгов, чем они могут платить, американские люди. Это начало кризиса в Америке. И ничего не сделано для этого. Это будет ещё раз.

 

Артём Войтенков: Только затронет уже, что люди не смогут платить за образование, не смогут платить по кредитам.

 

Марк Слебода: Почему сейчас это хуже? Потому что, двадцать процентов американцев без работы, и как они могут платить весь долг, когда нет работы? Это - чёрная дыра. Американская экономика будет падать. Может быть не в этом году, может быть, не следующем году, может десять лет, может быть, пятнадцать, но это будет экономический suicide.

 

Артём Войтенков: Экономическое самоубийство.

 

Марк Слебода: Это более экономика, чем международные отношения - моя специальность, но это чуть-чуть смежное.

 

Артём Войтенков: Почему весь мир рухнул в кризис? Потому что, кризис произошёл в США. Почему? Вопрос.

 

Марк Слебода: Потому что, это был американский долг. Особенно ипотечный долг (mortgage). Но это не только проблема американских людей, но больше, проблемы американских финансовых корпораций, которые дали деньги, и которые говорили о возврате их, этих долгов. Сейчас в мире Россия даёт газ и нефть экономике мира. Китай производит вещи. Американцы покупают вещи, но, они не могут платить за эти вещи - есть долг финансовым фирмам в мире. И Китай и Россия сдают деньги для США - так американские люди, американское государство могут купить больше.

 

Артём Войтенков: Да, понятно, что мы сдаём свои полезные ископаемые за бесплатно, фактически.

 

Марк Слебода: Это сумасшедший мир.

 

Набор текста: Наталья Малыгина

Редакция: Наталья Ризаева

http://poznavatelnoe.tv - образовательное интернет-телевидение

Скачать
Видео:
Видео MP4 1280x720 (368 мб)
Видео MP4 640x360 (149 мб)
Видео MP4 320х180 (83 мб)

Звук:
Звук 32kbps M4A (AAC) (9 мб)
Звук 32kbps MP3 (9 мб)
Звук 64kbps MP3 (18 мб)
Звук 96kbps M4A (AAC) (27 мб)

Текст:
EPUB (14.47 КБ)
FB2 (51.79 КБ)
RTF (225.28 КБ)

Как живёт Швеция

Рассказ о жизни в Швеции
Подробный рассказ о жизни в Швеции: образование, воспитание, работа, семья.

Контейнер

Смотреть
Читать

Хенри Путтонен

Как живёт Швеция

Видео http://poznavatelnoe.tv/puttonen_sweden

 

Собеседники:

Хенри Путтонен - Швеция

Артём Войтенков - Познавательное ТВ, http://poznavatelnoe.tv

 

Хенри Путтонен: У меня мама из Санкт-Петербурга, отец – финн. И они в 1987 году переехали в Швецию, потому что у меня у отца фирма там, он профессиональный слесарь, обученный. Работал на предприятии, которое шеф этого предприятия потом предложил купить. Он эту фирму купил. Родился в 1987 году, вырос в Стокгольме.

 

Артём Войтенков: В столице.

 

Хенри Путтонен: Да. К сожалению, на шведском языке лет до 7-8 вообще не говорил, потому, что ходил в финский садик сначала, потом в финскую школу до третьего класса, и только во втором классе нас стали учить шведскому языку.

 

Артём Войтенков: А почему так?

 

Хенри Путтонен: У меня отец финн, он хотел, чтобы мы с моей сестрой ходили в финскую школу. Кстати образование финское начальной школы сегодня считается самым лучшим в мире. Вот, значит, родился, вырос и учился там, поступил в университет и приехал по обмену сюда в Россию.

 

Артём Войтенков: Это случайно получилось или это намеренное действие?

 

Хенри Путтонен: Это намеренное действие, потому что с детства, наверное, мне года два-три было, всё-таки достаточно часто приезжали в Санкт-Петербург я и моя сестра, у бабушки. И у меня просто осталось от детства такое воспоминание, что что-то тут есть, чего нет дома. Ну, так сказать дома, потому что я себя наоборот чувствовал дома, когда приезжал сюда, а чужим – когда жил там. И просто я каждый год приезжал в Россию, даже в 10, 12, 13 лет: зимой и летом. Когда появлялась возможность – приезжал сюда. Я просто хотел, поступив в университет, уже долгое время об этом мечтал, хотел бы пожить в России. Просто чтобы какое-то реальное восприятие получить о России. Так я и приехал сюда на год: пожить, посмотреть, послушать, поучаствовать.

 

Артём Войтенков: Хорошо. Интересно как живёт Швеция на самом деле – не то, что нам рассказывают по телевизору и в газетах, а вот именно реальная жизнь в Швеции, как это происходит. Вот у вас, как я понимаю, семья четыре человека. Сколько нужно денег семье из четырёх человек, чтобы нормально жить?

 

Хенри Путтонен: Средняя зарплата в Швеции, если в рублях, то примерно 60 тысяч рублей в месяц. Зато всё, соответственно, стоит намного дороже. У меня, например, родители живут в центре Стокгольма в коммуналке. Она очень хорошо расположена. Квартплата у них 50-60 тысяч рублей.

 

Артём Войтенков: Так, коммуналка. Соседи?

 

Хенри Путтонен: А, может я неправильно… Они её снимают.

 

Артём Войтенков: То есть это просто съемная квартира, двух, трёх, четырёх комнатная.

 

Хенри Путтонен: Четыре комнаты, кухня, две ванны.

 

Артём Войтенков: Ну, в общем, такая хорошая нормальная квартира. И это получается 60 тысяч. А на что тогда жить, если зарплата 60 и это 60?

 

Хенри Путтонен: Они немножко лучше зарабатывают, потому что это была средняя зарплата. Скажем, простая квартира студента. Студент получает пособие, когда он учится в университете. От государства просто: на тебе деньги, на стипендию, делай, что хочешь. Это примерно 300 евро в месяц. Ну, кажется здорово. Но дело в том, если ты идёшь учиться в университет, то сам университет бесплатный. Но тебе же всё-таки надо где-то жить. А шведы в основном многие пытаются найти себе какую-то квартиру.

 

Артём Войтенков: Если университет находится в том же городе, где живёт семья, то…

 

Хенри Путтонен: Тогда да. Но многие пытаются куда-то уехать. Если ты живёшь дома – хорошо, здорово, классно. Ты получаешь эту стипендию и практически можешь так и жить.

 

Артём Войтенков: У тебя дома комната.

 

Хенри Путтонен: Если тебе надо куда-то там поехать, например, в другой город учиться, тебе, соответственно, нужна квартира. Квартплата твоя – не неё полностью уходит стипендия. Так что все остальные деньги ты можешь получить через долг: ты берёшь в долг в банке под низкий процент, два процента, и у тебя накапливается этот долг. Максимум на шесть лет ты можешь учиться, накапливая этот долг. После этих шести лет тебе приходится эти деньги возвращать. 300 евро – это стипендия, 600 евро – это долг.

 

Артём Войтенков: В месяц.

 

Хенри Путтонен: Да. Так что студент получает в месяц 900 евро - 40 тысяч рублей в месяц. Но это деньги, которые рассчитаны так, что ты учишься, ты получаешь своё образование, идешь куда-то работать и эти деньги тебе надо вернуть. Но на протяжении 10 лет, и они тебе в долг даются за два процента, а не за 10-15.

 

Артём Войтенков: Два процента это не плохо.

 

Хенри Путтонен: В материальном плане можно сказать обеспечено. Но если посмотреть в не очень светлую сторону: молодые люди, которые не имеют высшего образования, в принципе не могут получить работу. Безработица среди молодёжи до 25 лет в Швеции – 25 процентов. Это молодёжь, которые в основном вынуждены куда-то в другое место поехать, Например, их берут в Норвегию низко квалифицированные работы, например, грузят товар на каких-то складах или на лыжных курортах работают в отеле. В основном это работа - сервис. Но на ней тоже можно выжить, если вы такую работу найдёте.

 

Артём Войтенков: А почему в Норвегии? В ней что, рабочих мест больше, чем в Швеции?

 

Хенри Путтонен: Зарплата, на которую шведская молодёжь готова согласиться, она будет ниже, чем норвежские.

 

Артём Войтенков: То есть, говоря нашим языком, шведы являются гастарбайтерами в Норвегии. А это как бы официально по законам всё разрешается?

 

Хенри Путтонен: Да. Это, в первую очередь молодёжь. Они едут в Норвегию работать, или в Данию. Потому что Дания тоже чуть подороже, уровень чуть выше.

 

Артём Войтенков: Возвращаясь к семье из четырёх человек – какой прожиточный минимум?

 

Хенри Путтонен: На каждого ребёнка, если у вас есть дети, вы получаете от государства пособие примерно 4-5 тысяч рублей на каждого ребёнка каждый месяц до тех пор, пока ребёнок не достиг 18 лет. До 18 лет родители получают пособие, в основном мама, по умолчанию. После 18 лет студент уже сам получает. Если он идёт учиться, то задействовано вот это студенческое пособие. Это семья получает пособие за ребёнка.

 

Артём Войтенков: Понятно, что этих денег не хватает ребёнку полностью, да?

 

Хенри Путтонен: Да, конечно. Потом, если не зарабатывают до определённого уровня, это считается минимальная заработная плата на семью должна быть где-то 1000 евро.

 

Артём Войтенков: Общий семейный доход, да?

 

Хенри Путтонен: Минимум должен быть.

 

 

Артём Войтенков: То есть, у кого меньше 1000 евро, те малоимущие считаются.

 

Хенри Путтонен: Да, тогда они получают от государства поддержку финансовую. Но после того, как стали происходить определённые изменения в шведском обществе на более либеральную экономическую модель, а это началось в конце 80-х – тебе надо доказать, что ты не можешь работать, тогда ты можешь это пособие получать. Но это редко кто получал. Потому что раньше запросто выдавали такие пособия людям, которые просто говорили: "А у меня спина болит, не могу работать и всё". Вот эти пособия, чтобы они могли жить. В итоге любой человек может зарабатывать, семья, тысячу евро в месяц. И если вы умеете подыгрывать, то можно жить, не работая вообще, просто рожать детей.

 

Артём Войтенков: Это было раньше?

 

Хенри Путтонен: Да, это было раньше, сейчас немножко уже отходят от этого, потому, что этой системой воспользовались достаточно много людей, которые придумали, договорились с какими-то врачами: пусть мне напишут вот так вот, не очень у меня всё хорошо. Я буду заниматься бизнесом, не платя за это налоги и хорошо на этом жить.

 

Артём Войтенков: В этом случае и налоги ещё с тебя не берут?

 

Хенри Путтонен: Нет, ну до этой суммы у тебя не берут налоги, потому что это государственные средства, а они уже получены за счёт налогов.

 

Артём Войтенков: Человек может, получая пособие, не работая, заниматься каким-то леваком, по-русски говоря?

 

Хенри Путтонен: Конечно. Но только если его не поймают за это. Если поймают – там жёсткие меры принимаются против тех людей, которые налоги именно не платят. В Швеции карается экономическая преступность более жестко, чем насилие. Ты можешь человека, например, нечаянно убить, получить за это пять лет. А если ты очень много денег наворовал: какая-то коррупция или крупный бизнесмен не платил налогов – запросто десять лет. Пожизненно там 13 лет, так что выше нельзя дать.

 

Артём Войтенков: Максимальный срок – 13 лет, да?

 

Хенри Путтонен: И если тебя судят первый раз, то после половины срока тебя могут отпустить, если у тебя хорошее поведение.

 

Артём Войтенков: А много ли людей зарабатывает больше тысячи евро?

 

Хенри Путтонен: Практически все, которые работают. Надо учитывать, что если ты хочешь зарабатывать какие-то крупные деньги, делать бизнес, какое-то своё дело – это просто невыгодно в Швеции.

 

Артём Войтенков: Почему?

 

Хенри Путтонен: Чтобы обеспечить все эти социальные программы, налог – 65 процентов от заработанных денег.

 

Артём Войтенков: Ух ты! С любого предпринимателя?

 

Хенри Путтонен: Хотя я нарисовал, наверное, достаточно красивую картинку, она, к сожалению, не может так долго держаться. Потому что, например, сейчас в Швеции очень много будет появляться пенсионеров. Потому что очень много детей рождалось в 40-е годы прошлого века, они сейчас все уходят на пенсию. И в итоге, получается, что через несколько лет на каждого работающего приходится почти два пенсионера.

 

Артём Войтенков: А пенсия сколько?

 

Хенри Путтонен: Пенсия – смотря, сколько ты зарабатывал. Но в среднем, наверное, тысяча евро в месяц тебе будут выплачивать.

 

Артём Войтенков: То есть, каждый рабочий должен зарабатывать, по идее три – кормить двух пенсионеров и себя.

 

Хенри Путтонен: И поэтому сейчас выдвигается одна идея. Я слышал, в России что-то об этом говорили, что пенсионный возраст надо повышать. Он сейчас 65 лет, а хотят его повысить до 75.

 

Артём Войтенков: Ух ты! На 10 лет.

 

Хенри Путтонен: Да, а средняя продолжительность жизни в Швеции 80 лет. Так что некоторые люди могут всю жизнь жить, платить вот столько налогов, а потом пенсии никакой не получают. На это рассчитывает сегодня государство, чтобы меньше людей получали пенсию. Потому что иначе никак, просто не продержится эта модель. Все вот эти программы, что помогает общество - это привело к тому, что, поскольку налоги такие высокие, в Швеции невыгодно вести маленький и средний бизнес. Только выгодно держать какой-то большой бизнес. И то, можно сказать, держать деньги там, но не нанимать рабочих. Можно так посчитать: если ты платишь какую-то зарплату человеку в Швеции, а средняя зарплата это 1500 евро, то эту цифру ты должен умножить на два – это сколько будет стоить предприятию нанять человека в Швеции.

 

Артём Войтенков: То есть каждому рабочему платить в два раза больше, а половина денег уходит на налоги.

 

Хенри Путтонен: И потому все практически в Швеции предприятия, они свою контору оставили в Швеции и там часть людей держат там: администраторов, инженеров, разработчиков. Но вся остальная их деятельность расположена где-то в Азии, в таких странах, где рабочая сила подешевле. Соответственно, рабочие места очень быстро исчезли, потому и безработица у молодёжи 25 процентов и они просто не знают, как решать эту проблему. И так это продолжается. А к чему приводит, когда 25 процентам молодёжи нечем заняться? Очень много среди молодёжи алкоголизма и наркомании. К сожалению, вот то, что меня настораживает больше всего. Я думаю везде сейчас такой тренд. Но просто деградация, полная деградация вообще каких-то нравственных ценностей и культуры.

 

Если ты говоришь с молодёжью, они уже даже не умеют выразить свою мысль, у них нет каких-то там знаний об истории, никто из молодёжи не интересуется современной литературой, искусством. Им просто – пришли выходные: пошли гулять, бухать и всё. И это тоже очень многих тех, кто выросли в такое время. Если до конца 80-х ты получил образование, ну, скажем, люди, которым по 40-50 лет сейчас, они понимают, что это очень опасно. Это же будущее - люди, которые потом придут. А они вообще не понимают, что вокруг них происходит, и просто не имеют никакого стержня, у них нет никаких целей. И если спросишь в основном у молодёжи "что ты хочешь в жизни?" Они ничего, не знают.

 

Артём Войтенков: Прямо все?

 

Хенри Путтонен: Большинство, да. Так оно и есть. Это сейчас – сегодня гуляем и всё-все. Но настанет день, когда надо проснуться и вырасти. Но большинство из людей просто не готовы. А что теперь делать, если государство не будет обеспечивать все вот эти социальные программы. Вдруг скажет: "Ну, извините".

 

Артём Войтенков: Образование в Швеции, почему снижается уровень?

 

Хенри Путтонен: Культура шведская такова, что ты не должен никого смущать, никак не обижать ни в коем случае. И в принципе, люди боятся высказать какое-то своё мнение. Это привело к тому, что учитель не имеет права делать никаких замечаний своим ученикам.

 

Артём Войтенков: Ну, а если он просто на уроке занимается ерундой, ничего не делает, всем мешает?

 

Хенри Путтонен: Нет, ну это демократия, везде должно быть равноправие между всеми мужчинами и женщинами, демократия полная. Они как-то чересчур это делают. Например, знакомая русская, она несколько лет проработала учительницей. Сказала: "Всё, я просто не могут работать. Я не имею права делать никаких замечания вообще студентам, если они даже болтают, какими-то делами непонятными занимаются".

 

Артём Войтенков: Можно сесть на лекции и разговаривать с подругой. И никто тебе ничего не скажет?

 

Хенри Путтонен: Нет. Потому что если учитель что-то не так сделает, студент имеет право сделать замечание по поводу этого учителя ректору, и ректор будет вынужден учителя, в крайнем случае, уволить.

 

Артём Войтенков: Но если студент просто нарушает дисциплину и мешает другим слушать?

 

Хенри Путтонен: Да, именно так. Потому что студент имеет право находиться на уроке. Это самое главное.

 

Артём Войтенков: Понятно, в общем, большинство молодых людей этим пользуются и ничего не делают.

 

Хенри Путтонен: Да, такая культура тоже появилась: это очень здорово не учиться, ничего не делать, бездельничать, гулять, пропускать лекции. Это здорово, это классно, это ценится.

 

Артём Войтенков: Так а расплата какая? Надо же будет какие-то экзамены сдавать, баллы?

 

Хенри Путтонен: Многие не сдают, просто-напросто не имеют никаких знаний. Есть, конечно, те, которые хорошо продвигаются и будут иметь всё в жизни.

 

Артём Войтенков: А как получается, если студент не сдал экзамен в универе, что с ним происходит? Он просто без диплома выбрасывается?

 

Хенри Путтонен: В начальной школе так: ты доходишь до 9 класса. Если у тебя шведский, английский и математика – обязательные предметы, которые ты должен сдать. Если ты эти предметы не сдал, то тогда тебя из начальной школы не пропустят просто, и тебя будут вынуждать это сдать. Но после начальной школы у тебя никаких больше обязательство по поводу обучения нет. Гимназия – это ещё дополнительные три года после.

 

Артём Войтенков: А начальная школа со скольки лет до скольки?

 

Хенри Путтонен: Это такой подготовительный год – поступают в шесть лет, а потом с первого класса, с семи лет, до девятого класса. Это обязательно. После этого, в 15-16 лет может идти работать, может идти куда хочет. Но раньше было реально где-то устроиться даже без гимназии, а сейчас как минимум ты должен гимназию пройти…

 

Артём Войтенков: Начальная школа – с семи лет до 15. И дальше ты можешь либо пойти куда-то…

 

Хенри Путтонен: Да, либо работать…

 

Артём Войтенков: Либо учиться дальше пойти в гимназию.

 

Хенри Путтонен: Да, три года. И в основном, все работодатели, несмотря, на какую работу ты хочешь устраиваться, гимназия – это тоже как минимум.

 

Артём Войтенков: А в гимназию берут всех или там какой-то отбор?

 

Хенри Путтонен: Там отбор идёт по баллам. В девятом классе какие у тебя оценки, средний балл. Взять все предметы, которые ты должен сдать, есть минимальное количество очков, которые должен набрать за вот эту вот начальную школу. Разделяется на оценку, которую ты получил, ну там общее число есть разделяешь, получаешь свой средний балл. И смотря, какой у тебя балл, ты можешь поступить в разные гимназии.

 

Артём Войтенков: В какие-то гимназии проходной балл больше.

 

Хенри Путтонен: Да, конечно. В основном там государственные школы, школы районные, у них в основном достаточно низкий балл и, к сожалению, уровень обучения ну просто отвратительный. Там даже не то, что я говорил, что у учителя нет права... Ну, они роли своей не чувствуют и вообще не работают как учитель. Человек, которого надо уважать и слушать, который вам пытается какие-то знания раскрыть и внушить вам, чтобы вы научились думать, а это просто тряпка, который если сумеет ваше внимание привлечь, вот тогда возможно будете слушать. Но представьте себе, что приходят 15-16 летние девушки и парни…

 

Артём Войтенков: Ну, понятно, им до фени на этого учителя.

 

Хенри Путтонен: Если учитель не умеет ловить внимание – ничего не получится. А есть, конечно, те школы, которые к себе притягивают самых лучших учителей, там балл очень высокий. Когда ученик прошёл гимназию, опять стоит выбор: либо идти в университет, либо идёшь работать. Потому что эти гимназии они бывают двух направлений: есть те, которые подготавливают ученика к университету, есть те, которые подготавливают ученика к какому-то ремеслу – слесарь и так далее. После гимназии либо работать, либо идешь в университет. Опять определяется по баллам. Ну, типа как у вас ЕГЭ.

 

Артём Войтенков: ЕГЭ – это новая система.

 

Хенри Путтонен: А у нас она присутствует уже достаточно долго. Либо ты проходишь через те оценки, которые ты получил в гимназии, на эти три года опять берётся среднее число всех курсов, что ты сдал, какие у тебя были оценки и по этим оценкам ты можешь поступать в университет. Либо ты сдаешь ЕГЭ – это добровольно сдаёшь, получаешь определённый балл и через этот балл это как вторая возможность тому человеку, который в гимназии не очень хорошо учился, например – сдать ЕГЭ, получить хороший балл и попасть в какую-то школу. Потому что ты можешь поступить в любой университет, либо через свои оценки в гимназии, либо через ЕГЭ. И расчёт делается либо на это, либо на это.

 

Когда поступил в университет, ты можешь в любой отослать, на любую программу в любом университете, набрать там даже 40 программ. Человек может либо идти на программу, либо на три года бакалавр, или пят лет – магистратура, после этого можно в аспирантуру. Либо человек сам составляет свою программу. У каждого университета есть определённые правила, что они должны сделать, чтобы получить диплом бакалавра. Например, в университете, в котором я учусь, там требования такие: три семестра ты должен углубиться в определённый предмет. Есть перечень предметов, из каких ты можешь взять какое направление и ещё дополнительно один семестр какой-то другой предмет, вот четыре. А потом ещё дополнительно должен два семестра - любые предметы. У меня идёт специальность, получается, учусь тут в МГИМО год - это два семестра, это эти любые курсы, если так их назвать. Потом 90 очков у меня будет направление бизнес-администрация, и 30 очков я ещё определюсь на следующую осень.

 

Артём Войтенков: Ну, так неплохая система.

 

Хенри Путтонен: Но, к сожалению, опять – образование всем доступное. Качество хорошее даётся очень узкому количеству населения.

 

Артём Войтенков: Кто захочет – тот учится, кто не хочет, тот не учится. Проблема в том, что большинство молодых людей не хочет. Вот это вот демократия и права человека, вот как это всё выглядит?

 

Хенри Путтонен: Давайте я объясню вам, как обучается студент в школе. Нас учили так, когда я поступил в шведскую школу в четвёртом классе. Нам задавали писать о демократии – что это такое, что она представляет.

 

Артём Войтенков: Прямо уже в четвертом классе?

 

Хенри Путтонен: Ну, где-то в пятом-шестом классе. Нам очень в начальной школе внушали, что вот, демократия – это очень важно, чтобы все имели право высказаться, чтобы в принципе, все темы были нужно обсуждать, что всех надо ценить, и всё надо прислушиваться, толерантность и всё. На практике не совсем так получается. С одной стороны да - вся эта терпимость и так далее. Но она привела к тому, что замечаю в гимназии уже или даже в университете, что когда учитель стоит и пытается какую-то дискуссию организовать, то студенты не высказывают свою точку зрения, потому что они боятся кого-то оскорбить, что-то неправильно сказать и в итоге получатся, что большинство людей просто молчат.

 

Артём Войтенков: Чисто из страха.

 

Хенри Путтонен: Ну, да, чтобы никого не оскорбить.

 

Артём Войтенков: Ну, а как, если я выскажу свою точку зрения по какой-то науке, физике, как я кого-то оскорблю?

 

Хенри Путтонен: Нет, ну это совсем другое. Я имею в виду направления какие-то гуманитарные предметы. Потому что в естественных науках, там же будет сложно оспорить факт.

 

Артём Войтенков: А негров у вас можно неграми называть?

 

Хенри Путтонен: Нет.

 

Артём Войтенков: Нельзя. И если я скажу на уроке, что негр это негр, что тогда будет?

 

Хенри Путтонен: Может быть, что тебя отошлют к ректору на собеседование. Либо (смотря в какой школе), может, тебя иммигранты изобьют, особенно если ты швед.

 

Артём Войтенков: А если не швед, могут не побить?

 

Хенри Путтонен: Да, если не швед, тогда без проблем.

 

Артём Войтенков: Как интересно. То есть Шведов бьют больше, чем не шведов?

 

Хенри Путтонен: Да. Это, кстати, очень заметно в Стокгольме. Там очень существенная сегрегация идёт.

 

Артём Войтенков: Разделение.

 

Хенри Путтонен: Да, разделение иммигрантов и шведов.

 

Артём Войтенков: Много иммигрантов?

 

Хенри Путтонен: Да, в больших городах много, относительно. Где-то было посчитано, что каждый пятый человек теперь в Швеции – это иммигранты.

 

Артём Войтенков: Они в основном кто, откуда?

 

Хенри Путтонен: В первую очередь, финны. Полмиллиона финнов живут в Швеции. Это самая большая группа. Потом в 60-е – 70-е годы очень много приехало с Балкан греков, итальянцев, испанцев – с южной части Европы. А где-то с 80-х годов и с начала 90-х стал очень большой приток именно с Ближнего Востока, с некоторых африканских стран. Но в основном с Ближнего Востока: с Сирии, Ливана, Ирака, Ирана – вот эти страны.

 

С начала XXI века, когда все эти войны начались на Ближнем Востоке, тогда очень много стало приезжать людей именно с Ближнего Востока, где вот эти конфликтные зоны появляются.

 

И это стало вызывать в обществе очень большую проблему, заметную. Эта ментальность развилась, что если тебя учат в школе, ты не должен никого оскорблять, что-то не то сказать. В каждой ситуации швед сдерживается, чтобы кого-то оскорбить. А начинают вести некоторые эти приезжие люди себя, как у себя.

 

Артём Войтенков: Их этому не учили.

 

Хенри Путтонен: Да. Потому что они, когда приезжают, их не пытаются расселить по разным местам, чтобы они со шведами жили. Они просто приезжают и живут семьями своими. И это по всем городам Швеции. В основном три больших города: это Стокгольм – первый по численности, потом Гетеборг, потом Мальмё.

 

Очень большие проблемы стали возникать, например, в городе Мальмё на юге Швеции, где прошлой зимой каждый день были перестрелки. Представляете себе, люди стреляют друг в друга пистолетами каждый день на протяжении нескольких недель. Это неслыханно в Швеции.

 

Артём Войтенков: Это перестрелки между шведами?

 

Хенри Путтонен: Нет. Между приезжими исключительно. Разборки у них свои. Полиция туда вообще не осмеливаются приезжать, потому, что они их боятся просто.

 

Артём Войтенков: А у вас есть, как в Париже, районы, куда полиция не суется?

 

Хенри Путтонен: Есть.

 

Артём Войтенков: Именно в Стокгольме, в столице?

 

Хенри Путтонен: В Стокгольме есть, в Гетеборге есть, в Мальмё есть. Теперь есть, да. Поскольку все время учат шведов терпимости и так далее, они как-то боятся высказаться, у них это накапливается. Это заметно, когда они это накапливают и потом происходят какие-то ситуации, где просто человек уже не может сдержаться.

 

Артём Войтенков: Срывается.

 

Хенри Путтонен: Например, есть видеоклипы. Был такой случай, что ездили вроде какие-то люди, которым иммигранты не очень нравятся. Ездили по этим районам и стреляли. Они там никого не убили, но кого-то вроде ранили.

 

И эти люди очень взбунтовались, стали сжигать машины. Типа того, что, вы, наверное, слышали, произошло в Париже. Полиция, когда туда приехала, они просто снимают в машине, и один полицейский просто говорит: "Да эти черножопые обезьяны, их мочить надо".

 

Это вышло на национальное телевидение. Там вообще: "Как так может быть! Это ужас, как полицейский может так высказываться!"

 

Но дело в том, что этого очень много в Швеции. Вот эта ненависть, которую никто не знает лишь потому, что власть, с одной стороны, боится что-то сделать. А что-то делать надо: хотя бы отселять приезжих, чтобы они общались с коренным народом.

 

Артём Войтенков: А так они живут просто своими кварталами?

 

Хенри Путтонен: Да, в своих анклавах таких. В этих районах тоже они не получают вообще в основном никакого образования.

 

Артём Войтенков: Если они приезжают в Швецию, они же принимают шведское гражданство, да?

 

Хенри Путтонен: Ты получаешь шведское гражданство через пять лет проживания.

 

Артём Войтенков: Просто пожил пять лет?

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: Пять лет прожить – свободно или надо как-то визу оформлять?

 

Хенри Путтонен: Нет, конечно, надо визу иметь. Но как многие, например, приезжают: они женятся на ком-то. Либо так, либо можно получить через рабочий контракт. Если тебя принимают на работу, ты получаешь рабочую визу. Контракт максимум на два года. Приезжаешь и получаешь все те же права, что и остальные.

 

Артём Войтенков: Но тогда в проблеме, что приезжают много беженцев, много приезжих, виноваты сами шведы.

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: Они бы их не пускали, и всё. Не брали бы на работу.

 

Хенри Путтонен: Дело в том, что это была самая большая проблема, которую они сейчас как-то пытаются закрыть. Например, Финляндия этого не делает.

Швеция что делает? Они очень много беженцев именно принимают. Но это только за последние годы они стали принимать больше людей именно по рабочему контракту. А просто принимали из-за этого, что надо защищать человеческие права – беженцев принимать.

 

Артём Войтенков: Именно беженцев?

 

Хенри Путтонен: Да, именно их. И кстати, беженцев из стран, где горячие точки, чтобы помогать людям. Например, из России или бывшего Советского Союза – нет-нет, ни в коем случае, не берем.

 

Артём Войтенков: То есть, наших не брали?

 

Хенри Путтонен: Нет.

 

Артём Войтенков: А тех брали?

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: Интересно.

 

Хенри Путтонен: И кстати, очень интересно такое, что, например, у нас в школе работал… Как называют человека, который занимается общими делами? Если что-то сломалось, он починит, лампочки поменяет?

 

Артём Войтенков: Завхоз – заведующий хозяйством.

 

Хенри Путтонен: Да. Он доктор физических наук, но работает у нас вот таким. Он из Ирака, занимался разработками. И очень много таких случаев.

Значит, приезжают люди, которые имеют высшее образование, приехали в качестве беженца. Приехали туда с высшим образованием, а их не берут, потому что "ваше высшее образование не соответствует нашим каким-то стандартам". И они вынуждены, если хотят работать по профессии, они вынуждены обучаться. Во-первых, учить шведский язык, во-вторых, все пересдавать.

 

Артём Войтенков: Насколько это сложно? Или это возможно?

 

Хенри Путтонен: Это возможно, но это как-то странно. Все-таки если ты уже имеешь высшее образование, скажем, ты инженер, значит, ты должен шведский язык сдать – первое.

 

Артём Войтенков: Это логично. Это понятно.

 

Хенри Путтонен: Второе – ты должен ещё опять пять лет проучиться, чтобы получить экзамен, что ты инженер шведский, и вот тогда можешь работать по специальности.

 

Артём Войтенков: Вот это уже не логично.

 

Хенри Путтонен: Да. И так получается, что очень много из приезжих. Вот видите, какая ситуация получается: да, их берут, но не знают, что с ними делать.

Кстати, самое интересное. Статистика такова, что самые образованные иммигранты, которые приезжают в Швецию, – это русские. 65% приезжих имеют высшее образование. А после этого, конечно, все советские республики. Только после этих советских республик Иран, Финляндия и так далее.

 

Артём Войтенков: Финляндия даже после Ирана?

 

Хенри Путтонен: Да. Значит, приезжают иммигранты, не знают, что с ними делать, потому что на работу их не устроить, если они не говорят на шведском. Их, даже если они говорят на английском, могут тоже на работу не взять. Скрытый определенный такой расизм есть.

 

Артём Войтенков: Они получают какое-то пособие от государства? На что же они живут?

 

Хенри Путтонен: Да, если ты приехал как беженец, тогда ты получаешь пособие. Но это, опять, стало возмущать многих людей. Почему они приезжают как иммигранты, мы отдаем очень много своих налогов, они ничего не делают. И государство не ставит никаких требований, что они должны выучить шведский язык, что они должны в каких-то сроках устроиться на работу. Они просто приехали и живут, получают пособие, и всё. Но это реально.

 

Артём Войтенков: Но эти люди, они же могут работать чернорабочими, грузчиками?

 

Хенри Путтонен: Они получают пособие и вот так работают, потом катаются на БМВ. Они в основном, чем многие занимаются? Например, с Ближнего Востока, они, в основном, открывают рестораны разные: рестораны, пиццерии и так далее. Работают вот так, зарабатывают хорошие деньги, потому что люди в основном в такие места приходят и наличными платят. Они берут наличные, говорят, что вот мы продали столько. А в основном, по-чёрному делают, зарабатывают.

 

Артём Войтенков: Они уклоняются все равно от налогов, да?

 

Хенри Путтонен: Да. И заодно получают пособие. А шведский человек, в основном, честный, считает, что надо заплатить налоги. Они опять терпят-терпят, копят эту злость, а почему так, возмущаются, но никак не высказывают свою точку зрения.

 

И потому за последние годы стали набирать оборот голосов такие достаточно националистические партии. Они, кстати, и сейчас на последних выборах прошли в шведский Риксдаг (как у вас Дума), получили 5%. И они достаточно стабильно каждый год нарастают свой электорат.

 

Артём Войтенков: Вопрос: они что-то делают?

 

Хенри Путтонен: Кто? Эта партия?

 

Артём Войтенков: Партия, да.

 

Хенри Путтонен: Они что делают? Они говорят об этой проблеме. Все остальные партии умалчивают полностью, не хотят говорить об этой теме. Вот эта партия, они приглашают, говорят: "Давайте выступим на национальном телевидении, чтобы у нас были дебаты". А эти лидирующие партии отклоняются, говорят: "Нет, мы не хотим". И за счет этого за них голосуют люди, которые понимают: "А вот смотрите, никто другой не хочет поднимать эту проблему. Только вот эта партия".

 

Вот видите, опять какой-то странный менталитет, что боятся, боятся говорить о каких-то сложных вопросах, которые достаточно табу. Хотя нас учат в школе, что нет вопросов необсуждаемых, что обо всем можно говорить, свобода слова, но очень много какой-то такой трусливости

 

Артём Войтенков: Нельзя никого задеть.

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: Можно просто говорить, но задеть никого нельзя.

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: А как ты никого не заденешь? В метро попробуй никого не задень.

 

Хенри Путтонен: Да. И из-за этого, к сожалению, опять проблема. Я помню, когда был подростком, что шведская молодежь, я сам вырос в таком районе, что подавляющая часть – иммигранты. Но вырос в районе этого района. Это как у вас есть загородные эти города.

 

Артём Войтенков: Посёлки.

 

Хенри Путтонен: Города, где живёт, скажем, в Подмосковье живёт восемьдесят тысяч человек, но всё равно они город Москва.

 

Артём Войтенков: Да.

 

Хенри Путтонен: Типа вот в таком. И там есть, соответственно, разные районы. Я вырос сам в районе, где жили в основном люди – средний класс, семьями, всё спокойно. Но если на автобусе проехать минут десять в другой райончик, там уже эти проблемы, чисто только иммигранты живут.

Мне было просто, потому что я сам говорю: "Я русский финн". Там вообще без проблем, с ними общаюсь.

 

Артём Войтенков: Так они что, они, все иммигранты как-то кучкуются и против шведов как-то очень?

 

Хенри Путтонен: Это больше так, знаешь, когда подростки. Эти иммигранты как-то сплачиваются лучше, больше, чем шведы. Идут гулять по городу, и едут просто в центр Стокгольма - гулять. Просто-напросто навязывают шведам драку, шведской молодёжи, потому что знают, что шведы ничего не сделает.

 

Артём Войтенков: Как, они их просто молча бьют, а те не отвечают?

 

Хенри Путтонен: Да, типа того. Что этот шведенок сделает?

 

Артём Войтенков: Сдачи даст.

 

Хенри Путтонен: Не даст, потому что его учили, что нет, нельзя оскорблять.

 

Артём Войтенков: Даже когда на тебя наезжают, нельзя?

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: Как-то это уже странно.

 

Хенри Путтонен: Да, вот видите. И знаете, именно это, к сожалению, им привила какая-то чересчурная эмансипация. Потому что в основном даже кажется, что там даже девушки более такие.

 

Артём Войтенков: Шустрые.

 

Хенри Путтонен: Да, шустрые, имеют черты такие мускулистые, нежели парни. Опять накапливается. Очень много таких ребят, которых бьют, грабят на улице, а они в ответ никак. Потому что эти иммигранты в основном двигаются, у них есть такая своя дружина, если её так назвать. А у шведов – они так, более в одиночку, потому что нет такой сплочённости у шведов. Они как-то не замечают этого сами, очень страдают - нет сплочённости. Хотя они хотят общаться. Например, у шведов, уже так которые прошли, скажем, старше двадцати лет, они как-то боятся общаться. Они даже не умеют общаться друг с дружкой, если они в трезвом состоянии. Они должны сначала выпить, чтобы они вообще могли кому-то раскрыться.

 

Начинаешь со шведом разговаривать, и они очень, очень закрытые, в основном. Очень сложно проникнуть и начать какую-то душевную беседу. И из-за этого страдают, потому что только когда они выпили, только тогда начинают. А тогда уже чересчур идёт, они вообще лезут со всей своей душой к тебе.

 

Артём Войтенков: Выплеснуть, столько накопилось.

 

Хенри Путтонен: Да. Во время выходных очень выпивают. После выходных многие вообще ничего не помнят. И следующую неделю, с понедельника по пятницу, кроме как по работе, ни с кем не общаются.

 

Артём Войтенков: А в семье?

 

Хенри Путтонен: В семье – да. Но там опять, например, семья не очень сплочённая. Бабушек, дедушек, когда они выходят, например, на пенсию, либо они живут у себя где-то, либо их забирают в пожилые дома. А дочь и сыновья в основном не хотят заниматься своими родителями. Мол, зачем я буду тратить своё время на ухаживание за своими родителями? Пусть государство ими займётся. У меня своя жизнь, мне важнее как-то себя реализовать.

 

И то же самое это из поколения в поколение. Поколения как-то между собой тоже не очень общаются. Старые - сами по себе, средний возраст - сами по себе, молодёжь - сами по себе.

 

Артём Войтенков: То есть это гораздо сильнее, чем в России, такое расслоение.

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: Понятно. А как, муж с женой тоже не общаются? Родители с детьми.

 

Хенри Путтонен: Очень много разводов. Очень-очень-очень много разводов. Практически все мои знакомые, точно все шведы, которых я знаю, у них разведённые семьи. Короче, очень много раздробленных семей.

 

Артём Войтенков: Они женятся, какие-то дети получаются, а потом разводятся и живут вот так по отдельности?

 

Хенри Путтонен: Да. Это просто, я заметил, привело к тому, что многие дети не получают полноценного воспитания, либо их воспитывает мать, либо отец. Это привело, я просто смотрел и знаю по себе, у меня тоже родители разведены десять лет. Просто привело к тому, что я вижу очень многих моих знакомых, когда они переходят в сложный возраст, начиная с двенадцати – тринадцати, подростковый, очень многие выросли с матерью, а отец отсутствовал. И по этой причине они более разбойниками стали, если так, потому что не было никого, кто поставит на место.

 

Артём Войтенков: Ремнем по попе.

 

Хенри Путтонен: Да. Учитель не имеет права. Мать вряд ли поставит на место. Отца нет. Хорошо, всё дозволено, всё делаем. На самом-то деле очень много так криминальных элементов. Кстати, у иммигрантов в основном, институт семьи есть, у приезжих.

 

Артём Войтенков: Особенно у восточных.

 

Хенри Путтонен: Да. Есть ещё как. И я заметил, что они как-то очень хорошо между собой живут. А мне, например, поскольку у меня развелись родители, мне, наоборот, хотелось с ними общаться, у которых есть семья, с ними быть и так далее.

 

А смотрю, например, на других своих знакомых, шведов, у которых родители развелись, они очень от этого страдали серьёзно. Они просто вырастают. И, кстати, это тоже является фактором. Делаются какие-то международные исследования, что скандинавы – самые счастливые люди в мире. Почему показатели, например, к сожалению самоубийств самые высокие во всём мире тоже в этих странах? В Швеции, в Финляндии.

 

Артём Войтенков: Одни из самых высоких?

 

Хенри Путтонен: Да. В Японии тоже. Япония номер один, Финляндия номер два, и Швеция тоже в топ-5 входит.

 

Артём Войтенков: Почему тогда, получается, много идёт в криминал, если шведы такие воспитаннейшие, никому не хотят сделать плохо? Криминал – это кому-то делаешь плохо.

 

Хенри Путтонен: Да. Те шведы, которые, например, вырастают в тех районах, где очень много иммигрантов, они как-то с этими иммигрантами больше идентифицируют себя, нежели с другим шведским населением. И можно в этих группах увидеть шведов. Даже у них манера, как они говорят, больше похожа на этих иммигрантов, чем на простого шведа. Соответственно, тоже у них менталитет более жёсткий.

 

Артём Войтенков: Они ведут себя уже иначе во всём?

 

Хенри Путтонен: Да. Многие мои знакомые, которые выросли, шведы, в этих районах, скажем, 10-20% шведы, все остальные там иммигранты – они тоже, да. Это не швед, это иммигрант, можно сказать, по сути. Он больше похож по всем параметрам на тех людей, с которыми он там вырос, чем на какого-то шведа.

 

Я считаю, хотя я вырос в этом районе, где много иммигрантов, я всегда учился в городе. Я не ходил в районные эти школы, где именно этот беспредел, а учился сначала в финской школе, потом в музыкальной школе с четвёртого по девятый класс, где, кстати, 75% преподавателей были из бывшего Советского Союза. В этой школе училось триста студентов, триста – четыреста, а национальностей было где-то шестьдесят – семьдесят.

 

Артём Войтенков: Семьдесят национальностей в одной школе?

 

Хенри Путтонен: Да. Но воспитывали приезжие люди из бывшего Советского Союза. Все дружили, всё было отлично. Все получали очень хорошее образование.

 

Артём Войтенков: Преподавателей слушали или тоже болтали на уроках?

 

Хенри Путтонен: Нет, мы болтали, но нам из-за этого доставалось. Если мы себя не так вели: собеседование с ректором, оставляли после уроков, дополнительные какие-то задания.

 

Артём Войтенков: За нарушение дисциплины?

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: Значит, есть исключения в финских школах.

 

Хенри Путтонен: Снижение оценок за дисциплину.

 

Артём Войтенков: А ректор был швед?

 

Хенри Путтонен: Он был швед. Но самое интересное, он не управлял школой. А управляли некоторые, можно сказать, одна такая очень выдающаяся личность – полячка, женщина, ездила на красной спортивной машине, и русский – женщина. Кстати, это все были женщины.

 

Артём Войтенков: Тогда понятно, почему у вас были такие правила.

 

Хенри Путтонен: Он более был такой наставник больше, что он должен больше заниматься делами, потому что если надо какими-то шведскими властями заниматься, будет лучше, если он будет всё-таки.

 

АртёмВойтенков: This predsedatel fond.

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: Формально.

 

Хенри Путтонен: Да. А дела внутришкольные – это, без сомнения, были полячка и несколько русских женщин.

В Швеции нельзя, когда оканчивается школа (пелся раньше), например, шведский национальный гимн. Его петь нельзя.

 

Артём Войтенков: Почему?

 

Хенри Путтонен: Потому что это может кого-то оскорбить. Нельзя проявлять какую-то националистическую точку зрения в школах.

 

Артём Войтенков: А гимн, его вообще теперь в Швеции нигде не поют?

 

Хенри Путтонен: Нет, поют, конечно. Например, спортивные какие-то мероприятия. Но в школе нет.

 

Артём Войтенков: В школе нельзя, потому что много приезжих, это может их оскорбить?

 

Хенри Путтонен: Да. Но с другой стороны, например, это общее собрание. Люди имеют право, они подают заявление, что они хотят устроить какое-то публичное мероприятие. И даже нацисты имеют право устраивать посреди города свои какие-то шествия. Например, собираются в одном парке каждый год несколько тысяч нацистов.

 

Артём Войтенков: Нацисты в хорошем смысле или это явные какие-то?

 

Хенри Путтонен: Нет, настоящие нацисты, бритоголовые, которые считают, что всех иммигрантов мочить надо, нечего тут разговаривать.

 

Артём Войтенков: И им разрешают собираться?

 

Хенри Путтонен: Да. И полиция даже их защищает от всех, кто пытается эту манифестацию, например.

 

Артём Войтенков: То есть что это кого-то оскорбляет, это как-то уже не страшно?

 

Хенри Путтонен: Нет.

 

Артём Войтенков: Зато свобода собраний должна быть по-американски.

 

Хенри Путтонен: Да. И гей-парады тоже без проблем устраивают по всему городу.

 

Артём Войтенков: Насколько вообще это много и часто происходит? Гей-парады.

 

Хенри Путтонен: Раз в год минимум. Парад – это они вроде устраивают, я сам никогда не ходил, но несколько дней, по-моему, они ходят по всему городу или даже неделю.

 

Артём Войтенков: То есть вот так могут по всему городу ходить?

 

Хенри Путтонен: Да. Там всё, там клубы устраиваются для этого. Даже, например, в церкви тоже сейчас, в шведской церкви разрешены однополые пары, женщина с женщиной, мужчина с мужчиной.

 

Артём Войтенков: Освящается брак церковью католической?

 

Хенри Путтонен: Нет, протестантской.Но дело в том, что за последние годы шведская церковь – это всеобъемлющий религиозный институт типа как у вас тут православная церковь.

 

Они сделали несколько лет назад. Раньше если ты был швед, ты автоматически входишь в список шведской церкви, и шведская церковь через государство получает некоторую, можно сказать, поддержку финансовую за каждого члена. Они несколько лет назад сделали это добровольным.

 

Так что человек может либо, если он родился шведским гражданином, он автоматически входит в этот список, но он имеет право позвонить в налоговый учёт и сказать, что не хочу больше участвовать. Его снимают, но, соответственно, сокращают денег у церкви. Очень мало сегодня шведов, вообще людей, которые входят в шведскую церковь. Она просто падает, численность.

 

Артём Войтенков: Это связано с чем? Не хотят, вера в Христа падает или что?

 

Хенри Путтонен: Дело в том, что подавляющая часть сегодня шведского населения себя какими-то христианами точно не ощущают, не чувствуют. Сегодня, наверное, самая подавляющая часть верующих людей, которые активно участвуют в этих верующих институтах, мероприятиях и так далее – это, скорее всего, мусульмане.

 

Артём Войтенков: Но они же ходят в свои.

 

Хенри Путтонен: Да. Вот именно, да. А шведы – нет. Вообще традиции, основанные на вероисповедающих праздниках – это уже не из-за каких-то традиций, типа что это кого-то празднуют, это более так, чтобы погулять.

 

Артём Войтенков: Чисто выходной.

 

Хенри Путтонен: Да. И всё. Вот это ценится: выходной день, здорово, пойдём напьёмся. И думаю, что, скорее всего, пришёл такой момент, где люди пытаются какую-то духовность, скорее всего, найти в чём-то другом.

 

Артём Войтенков: Например?

 

Хенри Путтонен: Думаю, определённое количество людей, они идут вообще в атеистическое направление. Думаю, скорее всего, большинство из тех. Потом есть те – агностики. И есть те, которые ищут, наверное, что-то новое, буддизм, наверное.

 

Артём Войтенков: Понятно. То есть религия переходит в другую идеологию просто. Не христианская вера, а какие-то другие уже идеологии начинаются.

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: А что касаемо воспитания. В семье можно ребёнка по попе бить?

 

Хенри Путтонен: Нет.

 

Артём Войтенков: А что можно?

 

Хенри Путтонен: Это даже караемо законом.

 

Артём Войтенков: То есть детёныш может наябедничать?

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: И что будет в этом случае?

 

Хенри Путтонен: Ребёнка могут в противном случае из семьи изъять и отдать в другую семью, либо в детский дом, чтобы его защитили от родителей.

 

Артём Войтенков: Насколько это часто происходит?

 

Хенри Путтонен: Не могу дать точную цифру, но это достаточно чётко прослеживается. Это даже учителя имеют право или воспитатели. В школах где-то увидят, что ребёнка бьют или что-то, они имеют право заявить в полицию. Тогда социальная служба безо всяких вопросов может предъявить, что нет, этот ребёнок не должен находиться в этой семье. И всё.

 

Артём Войтенков: Наказания какие-то в семье, это есть? Там лишили сладкого, мороженого, в угол поставили.

 

Хенри Путтонен: Это можно, да. Но только чтобы не принимались никакие карательные меры в форме физического.

 

Артём Войтенков: Бить нельзя.

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: А всё остальное можно?

 

Хенри Путтонен: Наверное, тоже есть какие-то ограничения, что если обижают очень-очень чисто устно, то, скорее всего, тоже можно это.

 

Артём Войтенков: Но это пока кто-то не наябедничает, либо ребёнок, либо…

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: Такая практика изъятия детей из семьи присутствует.

 

Хенри Путтонен: Есть, да.

 

Артём Войтенков: А что происходит с ребёнком? Он попадает в детский дом, и всё, навсегда его не забрать? Или же он может вернуться обратно?

 

Хенри Путтонен: Он может вернуться только в том случае, если социальная служба решит, что родители как-то исправились, теперь можно ребёнку возвращаться. Но это, скорее всего, на практике не очень происходит, потому что в основном забирают детей из семей, которые алкоголики либо наркоманы. Это так на практике. На самом деле, думаю, редкий случай, когда изымают из семей, которые просто жёстко поступают с детьми, потому что это в основном, думаю, умалчивается. То есть подавляющее количество случаев - это вот именно, когда изымают ребёнка...

 

Артём Войтенков: Есть причины.

 

Хенри Путтонен: Да, алкоголика или наркомана. Я думаю, они более так, случай от случая определяют. Это не то что, там, смотря из какой семьи, а просто насколько серьёзная опасность проявляется ребёнку. Они делают более такой, объективный анализ. Не учитывать, там, что это - семья, что это всё-таки их ребёнок - нет. Просто, если ребёнка обижают - всё.

 

Артём Войтенков: Ну, а как? Психологи по семьям ходят? Социальные службы смотрят что-то? Есть какой-то контроль?

 

Хенри Путтонен: Да. Есть.

 

Артём Войтенков: Он постоянный? Над всеми семьями? Либо только над теми, которые заподозрены...

 

Хенри Путтонен: Дело в том, что, например, в каждой школе есть какие-то свои кураторы, психологи. Если замечают, что что-то не то, то ребёнка посылают к куратору, либо к психологу, чтобы поговорить, чтобы психолог разобрался, есть ли какие-то проблемы или нет. Если есть проблемы, тогда начинают какой-то диалог с родителями. А если они понимают, например, что родители, с ними напрасно говорить, тогда уже, скорее всего, подключается социальная служба.

 

Артём Войтенков: Школа пытается договориться с родителями сначала, да?

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: А потом уже подключается социалка - понятно. В общем, такой, какой-то жёсткой ювенальной юстиции у вас нет.

 

Хенри Путтонен: Нет.

 

Артём Войтенков: Хорошо. Не всё так страшно. Количество наркоманов, алкоголиков большое?

 

Хенри Путтонен: Алкоголиков очень много. Государство имеет монополию на продажу алкогольных напитков, пересекая границу 4% - 3,5% алкоголя, где-то так. Есть определённые такие, специально предназначенные магазины, где алкоголь продают. Продаётся только свыше двадцати лет. Вот исполнилось двадцать лет - тогда можешь покупать, иначе - нет. Но очень много людей пьянствует и не входят даже в общую статистику, потому что в статистику только входят те люди, которые открыто куда-то пошли, сказали, что "я пью чрезмерно". Но это всё-таки редкий случай.

 

Артём Войтенков: А так разве не отслеживают?

 

Хенри Путтонен: Нет. Как? Если подавляющее количество народа коренного... Как можно проследить? Скорее всего, сколько покупается алкоголя. На душу населения - девять литров чистого спиртного напитка. Они пытаются как-то с этим бороться, но с этим, думаю, будет очень сложно бороться, если не представлять какие-то лучшие альтернативы. Молодёжь, если нет занятости (нечем заняться)...

 

Артём Войтенков: Обижать никого нельзя, никому говорить нельзя, то алкоголизм - получается, следствие всего этого дела.

 

Хенри Путтонен: Да. Там в основном молодёжь делится на две группы: либо они занимаются спортом или чем-то другим, делают музыку. Художники, они тоже - любители "дела". В основном люди делятся тогда на спортсменов и на всех остальных.

 

Артём Войтенков: А "все остальные" - это уже пьют?

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: Сильно.

 

Хенри Путтонен: Подавляющая часть - да. Я помню, например, что на всех вечеринках, на которых я присутствовал, в четырнадцать, в пятнадцать лет это уже, чем больше, тем круче. Если вот так, каждую пятницу, субботу такие тусовки, то скорее всего такие же тусовки будут продолжатся и в двадцать пять, тридцать пять, сорок лет. Обстановка может быть более какая-то культурная, что, там, вот, картины висят какого-то художника, может, а суть-то остаётся та же самая.

 

Артём Войтенков: К чему тогда шведское общество сейчас идёт?

 

Хенри Путтонен: А это никому не понятно, куда идёт. Вообще нет какой-то национальной идеи. Скорее всего, я сказал бы, либо какой-то сейчас переходной момент, где приходят в какую-то новую стадию, пытаются найти что-то новое. В истории же есть таких много переломных моментов, где есть какое-то общество, где всё более-менее понятно, традиционно определённое, потом - переходящий момент к чему-то новому. Это сейчас период такого изменения, где вообще ничего никому, думаю, не понятно, потому что нет такой сплочённости, что мы вместе сейчас идём куда-то.

 

Артём Войтенков: То есть каждый живёт, в общем-то, сам по себе. Никакой какой-то государственной большой идеи (идеологии) нет. Просто все живут, пьют, работают, пьют, работают, разводятся.

 

Хенри Путтонен: Да. Люди себя чувствуют очень одинокими, потому что не умеют просто общаться в трезвом виде. Все в основном имеют отношение друг к другу такие, очень поверхностные: имеют знакомства, знакомятся ради какой-то выгоды, нежели, там, чисто, чтобы пообщаться.

 

Артём Войтенков: То есть чисто поверхностные, деловые отношения.

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: Как же, скажем, парень с девушкой для создания семьи знакомятся? Это же не какая-то выгода?

 

Хенри Путтонен: Я думаю, может, просто они понимают, доходя до определённого возраста, что либо сейчас, либо никогда. По необходимости надо кого-то выбрать.

 

Артём Войтенков: Неужели прямо так всё грустно - "по необходимости" чисто?

 

Хенри Путтонен: Просто можно проследить, что очень много людей разводятся.

 

Артём Войтенков: То есть человек развёлся и что? Живёт до конца жизни один?

 

Хенри Путтонен: Нет. Я думаю, всё-таки два, три брака, наверное.

 

Артём Войтенков: Два, даже три... Три брака - это нормально?

 

Хенри Путтонен: Многие, я думаю, они даже не женятся, а просто живут вместе.

 

Артём Войтенков: Детей заводят.

 

Хенри Путтонен: Просто слышал таких много случаев. Опять не буду называть цифру, потому что не углублялся в эту тему. Просто первый раз в каком-то возрасте женятся, заводят детей, а потом разводятся и уже находят, например, какого-то другого партнёра. У того и того партнёра есть свои дети. Они просто создают какую-то новую такую семью.

 

Артём Войтенков: Шведскую.

 

Хенри Путтонен: Ну, да.

 

Артём Войтенков: У каждого свои дети там.

 

Хенри Путтонен: Да.

 

Артём Войтенков: В каком возрасте обычно женятся и детей заводят?

 

Хенри Путтонен: Мне показалось, что где-то уже ближе к тридцати годам женятся.

 

Артём Войтенков: То есть у вас старше, получается.

 

Хенри Путтонен: Есть те, конечно, которые женятся раньше, но, я думаю, это в меньшинстве.

 

Артём Войтенков: Если в тридцать жениться, потом вырастить ребёнка, развестись - это, получается, уже в сорок лет второй брак. Какие есть плюсы и минусы у шведов? И какие есть плюсы и минусы у русских? В сравнении.

 

Хенри Путтонен: Давайте начнём тогда со шведов. У шведов плюсы: это то, что они - достаточно открытые люди, в основном честные. Есть в обществе надёжность такая, что если, например, ты обращаешься в любое государственное учреждение, ты можешь не беспокоиться о том, что всё будет сделано по делу.

 

Артём Войтенков: То есть взяток не берут, не воруют.

 

Хенри Путтонен: За взятку тебя могут посадить. Даже многие, скорее всего, готовы тебя сдать, если ты пришёл к кому-то, сказал: "Я тебе дам немного".

- "Нет, слушай, это просто тебе так даром не пройдёт".

 

Артём Войтенков: Это связано с тем, что именно честность или они просто боятся наказания, если это всплывёт?

 

Хенри Путтонен: Боятся наказания, скорее всего. Закон, равный для всех. Если есть доказательства, тебя нашли, то тебя накажут. Своих тоже кроют, конечно же. Знакомые есть. Об этом просто не говорится, это тема такая, которую не обсуждают нигде. Какие ещё плюсы есть? В основном, что тебя как-то не трогают, ты живёшь. Они в основном достаточно толерантны.

 

Артём Войтенков: Толерантны - это что? Это я включу музыку ночью на полную катушку...

 

Хенри Путтонен: Нет. После десяти часов ни в коем случае нельзя шуметь, а то они имеют право позвонить в полицию, они приедут, конечно.

 

Артём Войтенков: Полиция придёт и что сделает?

 

Хенри Путтонен: Как минимум, ты за это просто заплатишь штраф, за то, что они туда приехали - несколько сотен евро, это минимальное. Если ты ещё нагрубишь или что-то, то соответственно за это ещё.

 

Артём Войтенков: Вот это, кстати, неплохо.

 

Хенри Путтонен: У шведов плюсов - спокойные люди. Могу сказать, единственное, что отличается: Стокгольм кардинально отличается от остальной Швеции. Думаю, Москва отличается кардинально от остальной России. Наверное, поймёте, если сравните Москву с остальной Россией. Например, тот же самый Стокгольм и остальная Швеция - это просто разные миры. В Стокгольме они такие, более холодные, люди не очень идут на контакт там. А если в другие места поехать: западную или южную Швецию особенно - там люди открытые, весёлые, особенно на юге Швеции. Южане, если их так можно назвать, мне они очень всё-таки нравятся. А в Стокгольме - не очень. Я ездил на юг, общался с людьми. Они более такие, открытые, приятные.

 

Минусы. Мне как-то очень не хватает того, что они (шведы) в основном очень простые люди. Нет никаких особых стремлений к чему-то. Потому что в жизни в основном всё уложено, ты знаешь примерно двадцать лет вперёд, что будет. Мне лично просто скучновато.

 

Артём Войтенков: Кому-то это, наоборот, плюс. Кому-то это больше нравится, когда на двадцать лет всё расписано и он знает: сколько он будет получать, сколько он будет тратить. Это со шведами всё, да? А с русскими?

 

Хенри Путтонен: С русскими....

 

Артём Войтенков: Хотя вы здесь достаточно долго живёте, получается, наездами.

 

Хенри Путтонен: Наездами, наверное, два года в совокупности, точно если. Плюсы и минусы...

Плюсы. Безусловно, то, что здесь всё-таки люди – живые. Легче общаться, не надо вытаскивать людей из какой-то скорлупы. В основном все готовы поделиться мнением своим, даже если вы с ним не согласны. У всех есть какое-то мнение о чём-то. Все готовы участвовать где-то. Я это уже много раз замечал, несмотря на то, куда приходишь. В сувенирный магазин, где начинается разговор с того: "Где вы, парни, учитесь?" и пошёл диалог о политике. Вдруг подключаются люди со стороны и начинают друг с другом ссориться. Так весело, интересно бывает это всё видеть, послушать в метро, в любом месте. А там, наоборот. Например, в Стокгольме в метро с кем-то пытаешься разговориться, они подумают: "Ты что - чокнутый что ли? Что ты со мной вообще разговариваешь?"

 

Артём Войтенков: Как бы в Москве тоже не так просто в метро разговориться - не с каждым, скажем так.

 

Хенри Путтонен: Я бы сказал, вот это самый такой плюс, который мне очень нравится - что-то живое есть. Негативное? Сказал бы, что...

 

Артём Войтенков: Можешь смело говорить. У нас толерантности нет. Бояться не надо.

 

Хенри Путтонен: Многие русские сами об этом говорили. Я вот прислушиваясь к этому, попытался наблюдать за этим. Присутствует такое: "Ну, что, там сегодня гуляем ещё, о завтрашнем не думаем".

 

О! Теперь я вспомнил, что мне очень нравится. У нас всё-таки заботятся об экологии, а здесь - наплевать. Это мне вообще-то как-то дико кажется. Как так? Проезжаем, например, на дачу - вот эти свалки с мусором. Например, этим летом был на даче, бегал на озеро каждый день, плавал. Это озеро находится в таком месте, что, если ты точно не знаешь это озеро, ты его не найдёшь. Красивое такое лесное озеро. Но всё равно они приезжают туда каждые выходные, наверное, те же самые люди. Шашлыки поели, погуляли и мусор оставляют. Как так? Никто не будет убирать.

 

Артём Войтенков: Не принято в лесу убирать.

 

Хенри Путтонен: Но это так странно. Как так? Что - в грязи своей нравится потом приходить на следующие выходные? Это же никуда не исчезает!

 

Артём Войтенков: Большинство людей, они приходят на свой прошлый мусор и там сидят и им - нормально. Они вот это не воспринимают.

 

Хенри Путтонен: Так что вот это мне очень не нравится. Это я считаю большим минусом. Что ещё? Дело в том, что я просто по жизни позитивный человек, мне вообще всё везде в основном устраивает. Мне это сложно в людях увидеть.

 

Артём Войтенков: Если бы всё устраивало - жил бы в Швеции, там хорошо.

 

Хенри Путтонен: Ну, да. Скажем так, мне здесь больше устраивает, потому что по складу характера мне всё-таки здесь больше люди по менталитету, если так сказать, подходят.

 

Артём Войтенков: Образу мыслей.

 

Хенри Путтонен: Да. Например, дозволено даже в шутку здесь подумать, даже раскрыть свою какую-то мысль, которая такая вот, скажем, политически некорректная.

 

Артём Войтенков: А что у нас? У нас демократия. У нас всё можно говорить, все политические мысли.

 

Хенри Путтонен: Вот-вот. А там, наоборот, если ты выскажешь какое-то мнение, с тобой не то что будут спорить во многих случаях, а тебя просто...

 

Артём Войтенков: А какое мнение сказать? Что правительство делает неправильно - это можно сказать в Швеции?

 

Хенри Путтонен: Можно. Ты не должен показывать в основном никаких негативных, так сказать, чувств, которые можно оценить негативно. Ты не должен сказать, что "вот этот человек мне просто не нравится". В основном швед не будет говорить, что кто-то не нравится, а просто они как-то так, умалчивают.

 

Артём Войтенков: В лицо прямо сказать или кому-то, там, что, вот, "Вася мне не нравится"?

 

Хенри Путтонен: Они подло так в основном поступают, что они не осмелятся, например, увести тебя в сторону и с тобой какой-то вопрос обсудить или прямо с тобой не согласиться, а начинают как-то о тебе не очень хорошие, красивые вещи говорить, когда тебя нет.

 

Артём Войтенков: То есть если вы, скажем, поспорили даже по работе, по какому-то другому вопросу, не личности. Я говорю: "Надо гайку туда крутить", а он говорит: "Надо гайку сюда крутить". А потом начинаются сплетни за спиной.

 

Хенри Путтонен: Да. Вот это очень распространено. Не знаю, это может и тут.

 

Артём Войтенков: Здесь тоже есть, просто всё в сравнении.

 

Хенри Путтонен: Конфликты в основном там такие вот - не прямые.

 

Артём Войтенков: Касательно гайки, да? То есть наши люди, они могут стоять (в зависимости от людей), они могут друг с другом сильно спорить, что "ты прав, ты не прав", ты, может, - дурак" или "ты - дурак". А в Швеции такого нет.

 

Хенри Путтонен: Нет. Просто они улыбнутся - всё хорошо, а потом за твоей спиной будут тебя грязью обливать. А потом спросишь: "Подожди, ты это говорил?"

- "Нет".

 

Артём Войтенков: Чисто отказываются от своих слов. Весёлые ребята.

 

Хенри Путтонен: Давайте просто поговорим об отношении Швеции и России. Очень мало кто из шведов был в России. Очень много по телевизору там, все СМИ тоже, - просто чисто американские программы, американские фильмы. И Швеция - это почти, можно считать, как пятьдесят первый или пятьдесят второй штат Америки.

 

Артём Войтенков: Пятьдесят первый занял француз (про Францию). Вы уже - пятьдесят второй тогда.

 

Хенри Путтонен: Хорошо. Потому что все говорят по-английски, смотрят все в основном какие-то американские фильмы.

 

Артём Войтенков: А шведских нет?

 

Хенри Путтонен: Есть, но они в меньшинстве всё-таки. Я думаю, что есть достаточно много сегодня молодёжи, которая даже лучше говорит по-английски, чем по-шведски. Впрочем, эта страна, в ней двести лет не было никаких войн, никаких революций, никаких восстаний - вообще никаких социальных таких проблем. Хотя была нищета полная в конце 19-го века, когда очень много шведов - одна четверть уехала в Америку. И даже описание датчан (полиция Дании) о шведских приезжих, которые - "пьяницы, дерутся между собой, грабят датчан", что это опасные иммигранты и так далее. Вот так описывали шведов в Дании сто двадцать лет назад.

 

Артём Войтенков: Но это достаточно давно было.

 

Хенри Путтонен: Не участвовала ни в войнах, ни в революциях. Шло такое вот мирное развитие, основанное на торговле в первую очередь. Строилось это государство и подумайте, когда вся Европа за Первую и Вторую мировую войну полностью развалена, в Швеции они всё себе производят, всё продают, зарабатывают очень хорошие деньги - вот за счёт этого строили своё государство. Что - плохо? Нет. Так Швейцария делала. Просто достаточно умно поступили дипломатически и всё. Но опять же, потому что они не претендуют на какое-то лидерство в мире, а просто живут сами по себе. Маленькая северная страна. Соглашаются в первую очередь с американцами. У них тесное сотрудничество во многих сферах с американцами. Сейчас, я думаю, они стали всё-таки немножко пытаться как-то к России приблизиться с точки зрения государства, потому что всё-таки подавляющую часть ресурсов они будут у России покупать.

 

Артём Войтенков: Понятное дело. Газ-то наш.

 

Хенри Путтонен: Пытаются строить отношения какие-то с Россией уже. Я, например, читал в разных государственных стратегиях, которые имеются у Швеции, что хотят с Китаем, с Россией строить отношения близкие. Это такая долгосрочная стратегия.

 

Артём Войтенков: Хорошо. Только, пожалуйста, без толерантности и демократии. В этом случае мы готовы с вами сотрудничать.

 

Хенри Путтонен: Просто всегда же надо знать, что человек сам хочет, что нужно. Если в общении, например, со шведами, русский не имеет представления, что он считает в жизни важным, какие у него есть ценности, тогда у вас будет демократия и общечеловеческие ценности, потому что если эти ценности сильней ваших...

 

Артём Войтенков: Но нам их навязывают искусственно.

 

Хенри Путтонен: Если навязывают, тогда надо суметь показать, что "нет, у нас есть что-то поважнее ваших. Спасибо, но у нас есть своё" и вежливо откланяться и всё. Я, как выучусь, то приезжаю в Россию.

 

Артём Войтенков: То есть уже решено?

 

Хенри Путтонен: Решено. Без каких-либо сомнений.

 

Набор текста: Елена Залыгина, Инна Бычихина, Наталья Альшаева

Редакция: Наталья Ризаева

http://poznavatelnoe.tv – образовательное интернет-телевидение

Скачать
Видео:
Видео MP4 1280x720 (815 мб)
Видео MP4 640x360 (339 мб)
Видео MP4 320х180 (182 мб)

Звук:
( мб)
( мб)
Звук 64kbps MP3 (38 мб)
( мб)

Текст:
EPUB (33.15 КБ)
FB2 (121.03 КБ)
RTF (384.15 КБ)

Как живёт Германия

Германия - не государство, а частная фирма.
После второй мировой войны было создано не государство Германия, а частная фирма Bundesrepublik Deutschland, которая находится под военным контролем США и Великобритании.

Контейнер

Смотреть
Читать

Дмитрий Фрицлер

Как живет Германия

видео: http://poznavatelnoe.tv/fritzler_germany

 

Собеседники:

Дмитрий Фрицлер

Дмитрий Еньков - "Профсоюз Граждан России"

Денис Ганич - партия "Национальный Курс"

Артём Войтенков - Познавательное ТВ, poznavatelnoe.tv

 

Дмитрий Фрицлер: Я из волжских немцев, которых во время войны в Сибирь вывезли. Рождён я в более-менее такой немецкой деревне. До шестнадцати лет прожил в этой деревне. И в 95-м выехали в Германию на ПМЖ. Вот сейчас семнадцать лет уже проживаю в Германии.

 

Артём Войтенков: А сколько лет было?

 

Дмитрий Фрицлер: Шестнадцать лет мне было, когда мы переехали, и сейчас мне 33. Вот. Вообще, над происходящим в мире, начал задумываться, может, лет пять.

 

Артём Войтенков: Где вы жили до этого?

 

Дмитрий Фрицлер: Новосибирская область, прямо у границы с Казахстаном. В самом низу Новосибирской области.

 

Артём Войтенков: Это какой-то крупный город?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, я из деревни вообще, деревенский. На реке Карасук, Карасуцкий район, в самом низу, короче…

 

Артём Войтенков: А переехать почему решили в Германию?

 

Дмитрий Фрицлер: Не я решил, родители переехали.

 

Артём Войтенков: Вы переехали в Германию в…

 

Дмитрий Фрицлер: В девяносто пятом.

 

Артём Войтенков: И в какой-то город сразу?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, приехал в город, небольшой, 60 000 населения.

 

Денис Ганич: В какой город, где находится?

 

Дмитрий Фрицлер: Я переехал в Херфорд. Середина Германии.

 

Артём Войтенков: Вы всей семьёй поехали?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну да, конечно, все-все, и родственники тоже. Очень много.

 

Артём Войтенков: То есть, не просто одна семья.

 

Дмитрий Фрицлер: Не одна семья. Да, всей семьёй, с дедушками, с бабушками, всех собрали, дядек, тётек. И постепенно ещё так, одну за другой семью ещё туда.

 

Артём Войтенков: Переезд в другую страну – это тяжёлый шаг, во-первых, серьёзный. Во-вторых, достаточно тяжёлое дело. А Германия этому способствовала? Была помощь со стороны именно Германии, что да, ребята…

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно, они и самолёт оплачивали, и потом ты первое время в лагерях.

 

Артём Войтенков: Так звучит, страшно: лагеря.

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, лагеря, да, там действительно есть лагеря только для русских, или там есть лагеря, где все вместе. Колючей проволоки нет, но, как бы, оно отдельно и там твои документы перерабатывают, там тебя обнюхивают, куда тебя, как, родственники где. Вся вот эта вот процедура проходит, пока тебя куда-нибудь высылают. Некоторых не спрашивая высылают, а некоторые более-менее могут выбрать, где родственники живут. Вот так вот.

 

Артём Войтенков: То есть, как это происходило? Прилетает самолёт из России, да?

 

Дмитрий Фрицлер: Привозят тебя в лагерь. Сначала документы твои проверяют. Примерно, самолёт везёт тебя в ту сторону, куда бы ты примерно хотел. Некоторых просто везут, некоторых уже по назначению. Потом, идут всякие запросы: на какую землю, какая земля, в какой город, открыт ли город для русских переселенцев.

 

Артём Войтенков: А бывает такое, что нельзя будет?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, конечно. Может быть переполненный. Допустим, все эти, как у них там "хаймы" называются, вот эти лагеря, в которых первое время живут переселенцы, они могут быть полные. Пока ещё не расселились, работу не нашли. Поэтому они могут или рядом куда-то, в соседний город, как у нас было. Мы хотели в один – ну и на 30 километров дальше заехали. Потом ещё пару семей доехало – и мы так и остались там. Потому что уже там и работу нашли, и знакомые…

 

Денис Ганич: Много людей было в этих лагерях, вообще?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну конечно, в лагерях много, да.

 

Дмитрий Еньков: Лагеря – это не то, что в чистом поле, палатки стоят?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, ты по любому получаешь, как общежитие. Есть очень замечательные общежития – на уровне отеля. Наш первый лагерь – это был отель. Очень даже такой, хороший.

 

Дмитрий Еньков: То есть, лагерь - это формально, жилые дома стоят.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, дают комнату, поначалу там комнату на семью, потом бывает уже маленькая квартирка двухкомнатная на семью, пока тебя не определят.

 

Дмитрий Еньков: А здесь, в России как вы узнали, что Германия ждёт?

 

Дмитрий Фрицлер: А у нас родственники в восемьдесят каком-то году уже поехали, в восемьдесят девятом.

 

Дмитрий Еньков: То есть, вам родственники сообщили, что здесь…

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно, приезжали в гости, привозили…

 

Денис Ганич: Хорошие подарки.

 

Дмитрий Фрицлер: Подарки, прямо мешками привозили с Красного Креста вещи.

 

Денис Ганич: С Красного Креста?

 

Дмитрий Фрицлер: Там раздают, да. И вот это всё очень красиво.

 

Дмитрий Еньков: Для того, чтобы они приезжали и вам эти подарки раздавали, им там давал Красный Крест?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, ну это, как бы, есть такая организация, они хорошие вещи ещё сдают. Но сейчас это всё скрутили, сейчас это всё идёт в Африку, продаётся. Раньше было намного проще, люди отдавали хорошие вещи, допустим, и это всё мылось, стиралось и БУшное, но оно как новое. И, допустим, можно было больше набрать.

 

Дмитрий Еньков: А сейчас Красный Крест эту гуманитарную помощь африканцам продаёт за деньги?

 

Дмитрий Фрицлер: Это уже не совсем Красный Крест. Там так много новых организаций стало. Которые увидели, что на этом очень много денег можно рубить. Организации даже не немецкие. Просто, бывает, даже с чужими номерами приезжают машины, и к этим контейнерам, где вещи кидают – они просто их выгружают, разгружают и увозят. Просто я знаком и с африканцами многими, которые машины гоняют, много что из Германии возят в Африку. Они говорят, что вот эти все вещи идут прямо тоннами туда. Там так же стираются, бывает, подкрашивают. Джинсы хорошо идут, что-то такое…

 

Дмитрий Еньков: А вот у вас же разница была во времени, когда эти родственники уехали, которые вас позвали, и когда вы там. Разница сколько? Лет десять получилась, или сколько, пятнадцать?

 

Денис Ганич: Поменьше.

 

Дмитрий Еньков: Была ли разница между тем, как они уехали? То есть были ли эти лагеря, легче ли было устроиться на работу.

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно. Есть два сорта, как бы, русских переселенцев. Это "аузидлеры" и "шпит аузидлеры".

 

Дмитрий Еньков: Первая волна.

 

Дмитрий Фрицлер: Первая волна, а другие уже, как бы, позже. С девяносто третьего - "шпет аузидлер". Первое возвращение этнических немцев на свою родину, с понтом. Ну, как нам по истории это навязали. Первая волна, брали всё хозяйство, тебе ставили контейнер, в который ты мог запихать всё своё хозяйство и забирал свой контейнер. Плюс, там намного проще было. А вот мы уже, допустим, там только 25 килограмм.

 

Дмитрий Еньков: На человека.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, на человека. Уже немножко по-другому. Уже контейнер нельзя было перевезти.

 

Дмитрий Еньков: А контейнер тоже Германия оплачивала?

 

Дмитрий Фрицлер: Насколько я знаю, да. Первым я, насколько знаю, ещё проще было с кредитами. Кредиты им давали. А так как русский раб в душе…

 

Дмитрий Еньков: На обустройство?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, в основном, да. Первая волна, это вот очень хорошо, быстро начали строиться. Вот, они как бы более-менее, сразу работу себе нашли, потому, что тогда с работой очень легко было. Вот, сейчас с работой там конечно уже тоже трудновато. Потому что завозят азиатские страны, Турция, и кого только сегодня не везут.

 

Дмитрий Еньков: А вот эти лагеря у них тоже уже тогда были? То есть, их куда-то первоначально селили?

 

Дмитрий Фрицлер: Кого?

 

Дмитрий Еньков: Вот из первой волны? Вот эти ваши родственники?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, они там меньше, буквально там чуть ли не за пару недель, приехали-уехали. А вот когда мы ехали, там уже некоторые пару месяцев. Лично наша семья уже в течение месяца, нет вернее в течение месяца попала в наш город, который мы захотели. И в этом городе ещё где-то год – пока квартиру сами не нашли, а вообще-то там дают квартиры, но некоторые могут и по два года сидеть, и по три года сидели, ждали квартиру.

 

Дмитрий Еньков: А дают квартиру бесплатно?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, нет, конечно.

 

Дмитрий Еньков: Это вот кредиты.

 

Дмитрий Фрицлер: Бесплатно вообще ничего. Бесплатно, вообще-то, как. Тебе платят пособие.

 

Денис Ганич: Я слышал, что там на одно пособие можно жить хорошо.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, правильно. Пособие, а с пособия ты платишь квартиру. Бесплатных квартир нет. Но, вот на пособия.

 

Дмитрий Еньков: А его в течение какого-то срока, это пособие выплачивают?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, пособие выплачивают всегда.

 

Дмитрий Еньков: И сейчас вы тоже получаете пособие?

 

Дмитрий Фрицлер: Лично я? В данный момент – да.

 

Дмитрий Еньков: А вот эти, которые первые приехали?

 

Дмитрий Фрицлер: Тогда, наверное, тоже платили.

 

Дмитрий Еньков: Нет, а сейчас они тоже получают его?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, дело в том, что…

 

Дмитрий Еньков: Или когда на работу выходишь…

 

Дмитрий Фрицлер: Нет. Пособие получаешь определённое время. Потом ты должен искать работу. Это тебе даётся для того, чтобы начинать учиться.

 

Артём Войтенков: Подъёмные.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Но каждый раз, когда ты теряешь работу или там, что-то – ты опять начинаешь пособие получать. Это значит, что я не всегда на пособиях, но в данный момент – да.

 

Дмитрий Еньков: А вот эта первая волна, эти ваши родственники, которые приехали первые – они откуда узнали, что можно приехать, контейнер, опять же. Это же так, с бухты-барахты, что называется. Это же надо всё узнавать?

 

Дмитрий Фрицлер: Здесь, наверное, узнали.

 

Дмитрий Еньков: Кто-то им рассказал?

 

Дмитрий Фрицлер: Я не в курсе, откуда они узнали, как это всё делается. Но здесь же у нас есть организации, ФМС, или что, может быть они консультируют. Вот это у меня сейчас как раз и одна из причин моего приезда сейчас в Москву – узнать, кто за что ответственный в ФМС по переезду немцев обратно сюда в Россию или русских. Большинство-то в Германии русских, которые или купили себе там документы.

 

Денис Ганич: Есть желание многих вернуться?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно. Прямо уже уезжают тысячами.

 

Денис Ганич: Тысячи русских немцев?

 

Дмитрий Фрицлер: И немцев, и русских из Германии выезжают обратно сюда.

 

Денис Ганич: С чем это связано?

 

Дмитрий Фрицлер: Я вам говорил в прошлый раз Фёдорову, что я знаю лично одного. А я вам могу подбавить, что там очень много уезжают. И живут очень счастливо здесь – уже. Набравшись некоторых, определённых знаний, приезжают обратно сюда, начинают на правительство давить – стройте дороги, стройте там. Это же права человека, чтобы у тебя свет был, газ, там, то-то, то-то. И правительству приходится это делать. Это ещё очень тихо всё. Громко не кричится, но я скажу, у вас в некоторых областях уже есть серьёзные проекты.

 

Денис Ганич: Чьи?

 

Дмитрий Фрицлер: От власти. Я сказал бы даже, после прихода Путина.

 

Артём Войтенков: Как с немцами связано, или с возвращающимися?

 

Дмитрий Фрицлер: С возвращающимися. Для русских, кто обратно решил в Россию вернуться, есть программа. Плюс, я встречался с людьми, вернее, с человеком (но их там, вроде бы, несколько), который отвечает даже за чуть ли не выживание этнических немцев. И там тоже есть программа.

 

Дмитрий Еньков: Обратно, в смысле?

 

Дмитрий Фрицлер: Сюда. Но там громко не кричат об этом. Там об этом вообще нигде не говорят ничего. Это очень тихо. Это единственно, человек, когда на вокзале видит семьи с багажом…

 

Дмитрий Еньков: Которые собираются выехать сюда.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, а что вы обратно едете? Да.

 

Денис Ганич: А с чем связано, то, что многие возвращаются, почему так? То есть это либо плохо так в Германии стало, или что?

 

Дмитрий Фрицлер: Тоже. Много факторов. Идёт исламизация: целенаправленная сильная исламизация Европы. И это очень серьёзная штука. Вот у нас на 60 000 населения в городе уже три мечети. Но это не прямо такая большая мечеть, а огромное помещение, где мусульмане, как бы, молятся.

 

Денис Ганич: И у нас же здесь есть мусульмане.

 

Дмитрий Еньков: Патрулей нет ещё?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, к этому клонят. Там ребята есть, группы салафистов собираются. Вы знаете, что в Сирии происходит. Тех, кого ловят, какое там образование? То же самое и в Германии. Это вот, бывшие там… Я не говорю, что все. Но большинство молодых мусульман, их просто используют как массу.

И люди это видят. Люди видят то, что многое стало по-другому. Даже вот я могу судить только семнадцать лет. Думать я может начал, действительно, только пару лет. Но, всё равно, я очень чётко это перерабатываю и смотрю конкретно. Не просто так идею какую-то, теорию. Люди многие начинают тоже понимать, что как бы ты там немцам ни старался угодить, ну как…

 

Артём Войтенков: Что значит немцам, вы ведь тоже считаетесь, как бы, немец.

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, как сказать.

 

Артём Войтенков: Или есть коренные немцы, а есть…

 

Дмитрий Еньков: Судя по разговору, это было переселение русских.

 

Артём Войтенков: Есть подразделение – настоящие немцы, германцы, которые жили. Возьмём последние сто лет, которые жили в Германии последние сто лет. А вот русские немцы, те же самые немцы, которые жили в России, поволжские немцы, они уже чистокровными немцами не считаются. Так?

 

Дмитрий Фрицлер: Есть такие, которые очень стараются подстроиться под немецкую или германскую идеологию и полностью там всё... Но у них не получается. И сами немцы, проживающие, родившиеся в Германии, они никак не стараются из России приехавших немцев, никак вообще не воспринимают, что они немцы.

 

Артём Войтенков: Как равных.

 

Дмитрий Фрицлер: Никогда этого не будет. Я не говорю про ту пропаганду ещё, которая там ведётся о России, об образе России. Это ещё к тому. А говорю – простые отношения. Я говорю – отношения в моём дворе, даже. Вот эта вот бесчеловечность. И всё-таки к туркам, к курдам – другие отношения. Всё-таки они – уже больше немцы, так считают. Но под них уже немцы прогнулись давно.

 

Дмитрий Еньков: А вот этот город, в который вы переехали – он на территории Восточной Германии или Западной?

 

Дмитрий Фрицлер: Норд Рейн-Вестфаллен.

 

Дмитрий Еньков: Он кому раньше: ГДР или ФРГ?

 

Дмитрий Фрицлер: Это ФРГ.

 

Дмитрий Еньков: Потому что я, например, читал, что даже между Восточной и Западной Германией, между бывшими ФРГ и ГДР даже есть различия. ФРГшники они даже ГДРовцев не считают...

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно, правильно.

 

Дмитрий Еньков: Тогда получается, что те, кто из России к немцам приехал вообще, уже не второй, а третий сорт.

 

Дмитрий Фрицлер: Так оно и есть. Смотрите. В любой ситуации, в любой семье, в любом доме можно что-то видеть, можно над чем-то задумываться, а можно просто глаза закрыть. Кто-то может на улицу выйти, сказать: "Ни хрена себе!" А кто-то выходит: "Да всё прекрасно". Это вполне нормально. Вот, вы возьмите первоклассника, который на улицу выходит. Вы думаете, он думает: "О! У нас идёт исламизация. Работы нет, или что-то". Но это же нормально, что для него, он смотрит, где там собачки бегают, может с ними поиграет, или кто из детей ещё на улице на качельках сидит. Так же и народ. Многие закрывают на всё глаза и живут: " У нас всё прекрасно!" Единственная забота: холодное пиво в холодильнике и батарейки в пульте телевизора. Всё. На уровне животного, инстинкты свои только, потребности свои. Вот, если живёшь, допустим, только свои нужды и свои материальные потребности удовлетворять, то Германия – лучшая страна. Езжайте, можете всю жизнь лапки задрать, на пособиях сидеть. Да, вот так в среднем, семья получает.

 

Денис Ганич: В материальном плане всё в порядке, люди не поэтому уезжают.

 

Дмитрий Фрицлер: Люди не поэтому уезжают, правильно.

Я скажу так:

- Или начинающие просыпаться внутренне, дух просыпается.

- Или люди, которых затюкали уже там просто жизненные ситуации всякие.

 

Люди, очень много из моих знакомых, кто бизнесом занимается. Само слово "бизнес" - облапошь другого, чтоб только тот не заметил. Я имею в виду не такой бизнес обманывать, а настоящий, где какими-то делами занимаются. И там законы… Их вообще-то законов не существует, в Германии. Но то положение, что в Германии есть, там намного сложнее тебе держать своё дело, чем в России. Здесь намного человечнее и проще, с одной стороны. Здесь многие у кого своё дело, они ноют, во то, вот это, формальности.

 

Но ребята, съездите в Германию в гости и посмотрите. Съездите туда не в отпуск, а суньте нос за заборы, за пределы вот этого вот отпуска своего и тогда вы поймёте. Откройте в любой квартире почтовый ящик, посмотрите, сколько писем каждый день нужно читать, заполнять, рассылать, куда ездить, на что отвечать… И поймёте, что - зачем это всё? Мы люди, или мы какие-то роботы? Мы какие-то формальности, мы какие-то папки с делами, или что мы?

 

Артём Войтенков: Ну, скажем так, у нас же уезжали после развала СССР. Очень многие ехали за красивой жизнью в Германию. У нас здесь плохо, а на Западе всё хорошо. Вот основная причина, почему уезжали.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Но это пропаганда в основном, да. Но это только, я скажу так, незнающие. У меня есть родственники, кто здесь и остался. Выжили, и живут, и хорошо живут.

 

Артём Войтенков: А давайте сейчас вот посчитаем по потребительству. Давайте посмотрим, сколько… Вот вы один живёте в Германии, или с семьёй?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, я живу с семьёй.

Артём Войтенков: Семья – как бы родители?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, у меня жена и трое детей.

 

Артём Войтенков: А, трое детей…Круто. Даже еще – пока. Для нас это уже много, да?

 

Дмитрий Еньков: А жену вы с собой из России забрали?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, там познакомился.

 

Дмитрий Еньков: А она немка?

 

Дмитрий Фрицлер: Она русская с Киргизии. Ну да, немка, там считается немка.

 

Артём Войтенков: Тоже, считается, этническая немка.

 

Дмитрий Фрицлер: Переехала отсюда, но ещё девочкой.

 

Артём Войтенков: Вот давайте прикинем просто, сколько нужно… Сколько средняя зарплата, и сколько нужно тратить денег.

 

Дмитрий Фрицлер: Вообще-то считается, средняя зарплата в Германии полторы тысячи евро. Если ты ищешь работу, если у тебя хоть какое-то любое образование есть, там более-менее стандартно получают. Начиная от тысяча двести до двух. Это в среднем. Если у тебя ещё есть какой-то стаж, если у тебя есть ещё навыки, то можешь зарабатывать и больше.

 

Артём Войтенков: А зависит ли образование на заработок? Высшее образование, среднее образование – это влияет?

 

Дмитрий Фрицлер: Не сильно.В Германии на одной фирме могут работать пять человек, всю жизнь проработать, и не знать, что получает напарник. Там огромнейший секрет рассказывать кто сколько зарабатывает. Это один из видов управления такой. Вот возьмём мою прошлую работу. Я зарабатывал уже и три с половиной, зарабатывал и очень мало в месяц. Это, смотря какая работа, какая фирма. Вот возьмём последнюю работу - тысяча триста евро в месяц. Работа - восемь часов рабочий день. Но на самом деле там меньше девяти не выходило. Высчитываем ещё час паузы, как завтрак и обе.

 

Артём Войтенков: А это в рабочее время не включается?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, это не оплачивается. Ну, доехать, туда-сюда. Тебя дома, допустим, одиннадцать часов нет. Это если близко работать. Если работать – куда-нибудь ещё добираться. Я работал 140 (Дортмунд) – от дома. Каждый день на поезде ездил: полтора часа туда, полтора часа обратно. Но я зарабатывал хорошо очень. Поэтому стоило, как бы. Возьмём вот эти тысячу триста.

 

Мой шеф с клиента сдирал в час сто тридцать евро. Я вообще специалист по машинам, автослесарь, и всё такое. Скажем, специалист во всех отраслях, всё, что связано с легковой машиной. Много очень на выставки машин делал, машины делали и на гонки, ну и такого рода. Просто ремонтом занимаюсь тоже. И вот эти сто тридцать евро в час, которые он брал с клиента, из этих денег он платил 20% налог. Мне он платил в час от этих денег, возьмём простую последнюю работу, это для моей специальности немного, но, скажем, я просто как пример, чтобы понять суть. Десять евро отдавал он мне. С этих десяти евро у меня высчитывали (я тогда только женатым был).

 

Артём Войтенков: Со ста двадцати – десять только отдавал?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. И теперь, от этих десяти отдавал я налог четыре.

 

Дмитрий Еньков: За что?

 

Дмитрий Фрицлер: Налог.

 

Артём Войтенков: 40%, получается.

 

Дмитрий Фрицлер: Примерно, да. Смотря, какой у тебя разряд: женатый – не женатый, дети – не дети.

 

Артём Войтенков: А это влияет?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Там есть ещё классы. Ну, плюс-минус, сто-двести евро. Это плюс-минус.

 

Артём Войтенков: Если женатый и дети, то налог меньше?

 

Дмитрий Фрицлер: Да.

 

Дмитрий Еньков: То есть, как бы, налог за бездетность формально получается.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Если ты не женатый, как одиночка, примерно 40%. Там высчитываются налоги за здравоохранение, за безработность, всякое разное. И всё вместе выходит, что от 10 евро 6 евро я получаю в час.

 

Артём Войтенков: А налог сильно изменяется, если просто холостой, потом раз – женился, сильно меняется налог?

 

Дмитрий Фрицлер: Я же говорю: плюс-минус пару сотен.Если получаешь полторы в месяц, может так 1300 – а так будешь 1800 получать, если женат, дети.

 

Артём Войтенков: А идут какие-то шаги: если женился, чуть-чуть налоги срезали. Один ребёнок завёлся – чуть-чуть налоги срезали.

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно, так оно и делается. Ты должен на фирме - это знают. Но если ты ничего не скажешь никто ничего не сделает. Ты должен сказать так и так - это всё переделывается.

 

Артём Войтенков: Нет, ну вообще интересно, конечно.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Получил я вот эти, в час. Час я отработал, получил свои чистые 6 евро, покупаю вот эту кружку, за 6 евро, допустим. Эта кружка в продукции стоит 50 центов. Я час отпахал, заработал 130 евро, и получил что-то в размере 50 центов, даже, возьмём один евро. Как много дядей я накормил своей горбушкой? Вот то самое страшное, о чём немцы не задумываются.

 

Артём Войтенков: Это по всему миру так.

 

Дмитрий Фрицлер: Хорошо. Поэтому, так как в Германии материальные блага очень хорошо, всё вроде бы как, поэтому, чем корова дольше доится и лучше, тем сильнее её начинают доить. Образно так. Поэтому из Германии больше выкачивают. Люди, вроде бы, всё хорошо. Они не ноют, немцы, сильно. На улицы они вообще не выходят. Демонстрации – вообще нет. Это у них прибили. Они же 6 миллионов богоизбранных уничтожили. И вот после этого их мышление конкретно вниз придавили, что вы виноваты. И вот они все вот так вот и живут. И Германия, это вообще, это сказка. И туда приезжают и живут, как в сказке. Налепили вот это вот – материальные блага, как всё хорошо. И они не задумываются о будущем.

 

Где ты видишь своего ребёнка в его молодости? Или где ты себя видишь через 10 лет, через 20 лет? Многие идут на работу, приходят туда, где их, я не сказал бы, за людей не считают, но примерно так. Потому что там даже соседи соседей не знают. Это больше, как у вас сегодня в городах – то же самое. Вообще, на одной площадке живут, несколько лет друг с другом не общаются вообще. Это делается для чего? Вот в Германии они этого достигли - нет распространения информации. Каждый на своём уровне. Их воспитали, как стадо, вот так, что если кто-то отличается, то его нужно отстранить и его отталкивать. Поэтому, если отличается у тебя мнение от массы, то тебя очень-очень даже так отстраняют.

 

Артём Войтенков: То есть, от тебя просто - перестают общаться?

 

Дмитрий Фрицлер: Это везде, это не только общаться. Мнение. Вот на работу приходишь, а там за глаза всё время шу-шу-шу. Вот ты приходишь на работу вот с такой блевотиной, и уходишь вот с такой. А это энергетика. Это выброс твоего потенциала, который ты никчёмный. Вот ради там этих – я не знаю, 6 евро в час? С этих 6 евро, у меня выходило, допустим, сколько там,1300 евро в месяц. Это на всю семью. Допустим, нас тогда было в тот момент четверо: двое детей, двое взрослых. Если ты сидишь дома на пособиях, тогда вообще-то - 1500.

 

Артём Войтенков: То есть, на пособиях сидишь – больше получаешь.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно.

 

Артём Войтенков: А сколько, вообще, пособие на детей платится? Какой размер, и как это вообще?

 

Дмитрий Фрицлер: Я сейчас, с головы, не помню, потому что меня это так сильно ещё не интересовало. Так 300 с чем-то евро за ребёнка (уточнения от жены – 300 евро за двоих детей).

 

Артём Войтенков: А вот при рождении ребёнка единовременное пособие выплачивается?

 

Дмитрий Фрицлер: Рождается ребёнок – платят. Можешь или одной суммой взять. Во-первых, там выплачивается пособие где-то 500 евро дают тебе на подгузники, на коечку, на всякие памперсы.

 

Артём Войтенков: Это единовременное пособие при рождении.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Могут это за раз выплатить, могут каждый месяц платить. И потом у тебя повышается ещё в течение полугода, выдаётся еще какая-то там сумма. Тоже это государством поддерживается. Иметь много детей там выгодно. Допустим, возьмём, многие баптисты в Германии: они заводят детей, строят себе дома и можно сказать, на пособия детей оплачивают себе эти кредиты.

 

Дмитрий Еньков: А сколько на детей в месяц?

 

Дмитрий Фрицлер: Я же говорю, там, за одного ребенка там 300 с чем-то (уточнение от жены – пособия 150 евро на ребёнка).

 

Дмитрий Еньков: То есть это плюс к вот этим ещё, получается, к полутора.

 

Дмитрий Фрицлер: Если ты получаешь полторы пособие, то они сегодня, сейчас сделали…

 

Дмитрий Еньков: Ну, или зарплату, там…

 

Дмитрий Фрицлер: Вот это разные вещи. Если получаешь пособие (ты от города получаешь), они смотрят, сколько ты должен получить минимально на карманные расходы, минимально на жильё, на то, на то, на то. И если ты получаешь детские пособия, они это от суммы частично высчитывают. Чтобы у тебя вместе сумма совпадала.

 

Дмитрий Еньков: То есть, есть минимальный уровень дохода…

 

Дмитрий Фрицлер: Да.

 

Дмитрий Еньков: В этом городе установлено, в земле...

 

Дмитрий Фрицлер: Везде, да, правильно, во всей Германии.

 

Дмитрий Еньков: То получается, что если ты и так зарплатой этого уровня достигаешь своей, то тебе уже пособие можно не платить, что ли, или как? Или там пособие, оно просто уменьшается, потому что ты и так, у тебя минимальный доход есть, тогда тебе положено не полностью пособие, не все 300, а, допустим 150.

 

Дмитрий Фрицлер: Эти пособия за детей по любому выплачивают всю сумму. Но с твоей суммы, если ты на пособиях живешь, с твоей суммы, которую всей семье платят, там, за жильё, за всё – там уменьшается сумма. Это всё пересчитывается. Но это буквально недавно сделали. Недавно ещё было так, что они намного больше платили. Поэтому даже выгодно сидеть дома с детьми, чем работать.

 

Артём Войтенков: Сейчас?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, было. Но сейчас уже не совсем так. Сейчас уже там куча законов. Если ты зарабатываешь, допустим, эти 1500, то пособия идут к этим, к этой сумме. Тогда пособия выплачиваются по полной, и плюс твоя зарплата- это выходит хорошая сумма.

 

Денис Ганич: А детям, это до скольких, до 18 лет?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну да, пока они живут с папой с мамой и не учатся, и не зарабатывают.

 

Денис Ганич: Всё время идёт пособие?

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Вроде бы там даже по возрасту ещё зависит. Но я могу посмотреть.

 

Дмитрий Еньков: А у вас детям сколько лет?

 

Дмитрий Фрицлер: Моим?

 

Дмитрий Еньков: Да.

 

Дмитрий Фрицлер: Старшему 10, среднему 4 и младшей 1. Тот человек, который работает, его целый день нет, он заработал, допустим 1800, 1600.

 

Дмитрий Еньков: При этом жена может дома домохозяйничать.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно.Вот. Он целый день там на работе – и получает эту сумму. Многие семьи, они, буквальнов конце месяца 200-300 евро, это то, чем они могут рулить. Тот человек, который сидит на пособиях – он целый день свободный. Есть и очень многие, они ещё работают. Кроме того, что получают пособие, работают.

 

Артём Войтенков: То есть, они получают пособие по безработице, и в то же самое время занимаются каким-то леваком.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. И у них сумма уже намного больше. Они свободнее.

 

Денис Ганич: Неофициально так работают, да?

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно.

 

Артём Войтенков: А сколько пособие по безработице составляет?

 

Дмитрий Фрицлер: На одного человека, но там опять же зависит, сколько человек в семье. Это зависит, если один человек, то всё вместе там, где-то максимально, 900 - 950 евро в месяц.

 

Артём Войтенков: А если 4 человека семья?

 

Дмитрий Фрицлер: То там не намного больше, полторы, может быть.

 

Артём Войтенков: Полторы тысячи. Ну и зарплата у вас полторы тысячи. Вот у вас зарплата, как автослесаря, полторы тысячи евро, так? То же самое, семья из 4 человек, если вы не работаете, получает пособие полторы тысячи евро.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, то же самое.

 

Артём Войтенков: То есть, то же самое.

 

Дмитрий Фрицлер: Да.

 

Артём Войтенков: И ты целый день дома. То есть, выгоднее сидеть дома.

 

Дмитрий Фрицлер: Если так, серьёзно – да.

 

Артём Войтенков: Ну, та же самая ерунда во Франции, мне тут рассказывали.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. И если даже час в день подрабатывать, допустим, то уже сумма намного больше. Вот, пожалуйста.

 

Дмитрий Еньков: Но это получается нелегальная работа.

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно. Поэтому там столько сегодня в Германии нелегальных, очень много нелегальных работников. Это есть причина, но это на уровне государства. Потому что, для чего это делается? Им не нужен разумный народ, который пашет, как ишаки, а им нужны вот эти социальщики, чтобы люди были необразованны, чтобы они… Это серьёзная вещь.

 

Дмитрий Еньков: В СССР наоборот считалось, что когда человек работает, да ещё ездит на работу так далеко, то ему некогда ни о чем размышлять, он только в работе. А тут как-то…

 

Дмитрий Фрицлер: Вообще-то, если с разумной точки зрения посмотреть – да. Вот если честно сказать, вы спросили, почему я на пособиях. Потому что я вот просмотрел эту систему, и 85% налогов, которые уходят за границу, из того, что я зарабатываю, отдавать чужому дяде – я не готов. Извините, 130 евро заработать и 6 получить, не 6, а 50 центов, и работать из-за того, что все говорят: "не будь паразитом", или вот это массовое мышление. Вот только из-за этого, вот это и есть причина, и я это время использую для учёбы.

 

Артём Войтенков: Многие скажут: "Ох, как классно в Германии! Можно не работать, и жить хорошо!"

 

Дмитрий Фрицлер: Вот я что и говорю, правильно. Большинство тех людей, которые сидят дома, я не говорю опять же о всех, есть единицы, но большинство, это, их в Германии называют социальщики, они далеко не вылезают, они много не познают. Они, как бы, сидят, у них стандарт определённый жизненный, у них останавливается развитие эволюционное. Те, которые работают, у них по-другому. У них дети становятся…Допустим, у социальщиков семьи намного дружнее. Там больше любви в семье. Потому что они больше с семьёй, дома, всё такое. У рабочих – наоборот, дети становятся чужими. Потому что папа пришёл…

 

Артём Войтенков: С работы злой приходишь, отдохнуть хочется.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, тебе не до детей, тебе не до кого, тебе бы выспаться, восстановить свою энергетику, гармонию в себе, чтобы завтра опять пойти это делать. И там на выходные: тебе бы выспаться, тебе, опять же, не до детей. И вот так заработанные деньги тратить на детей и тратить… Ты не можешь так просто с детьми что-то так. Там везде нужно тратиться. Сделано такое потребительское общество: стандарт траты такой-то определённой суммы денег. Это к тому, что из этих, допустим, полторы тысячи платишь, в среднем, 4-5 человек семья, уходит от 500 до 700 евро за квартиру…

 

Артём Войтенков: Это аренда?

 

Дмитрий Фрицлер: Да.

 

Артём Войтенков: То есть, квартира не своя, или это кредит?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, или можешь, конечно, своё покупать. Но так же кредит ты платишь примерно 1000 в месяц, около. Это если кредит – ты покупаешь дом или строишь, квартиру, кредит примерно, платишь на 30 лет по 1000 в месяц. Если ты арендуешь квартиру, то она примерно обходится: если 4-5 человек семья, 4х комнатная квартира – от 500 и до 700 евро в месяц.

 

Дмитрий Еньков: А в Германии нет вот этого слова "ипотека"? Просто кредит на жильё берёшь и всё?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну да…

 

Дмитрий Еньков: В России нас приучили к этому слову.

 

Дмитрий Фрицлер: Кредит – кредит. Разницы нет. Кредит и процент - одинаково.

 

Дмитрий Еньков: Видимо у нас люди уже не воспринимают, что ипотека это такой кредит.

 

Артём Войтенков: Хорошо, 500-700 евро это жильё.

 

Дмитрий Фрицлер: Потом отдельно платишь за свет. За свет выходит в среднем 70-80 евро в месяц.

 

Артём Войтенков: Это электричество всё полностью. А вода?

 

Дмитрий Фрицлер: Примерно в среднем 50 за телефон. Вода, мусор, тепло – 150 в месяц.

 

Артём Войтенков: А на воду счётчики стоят?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, в каждой квартире стоит свой счётчик, в каждой квартире своё отопление индивидуальное для этого дома.

 

Артём Войтенков: Электрическое.

 

Дмитрий Фрицлер: Не только электрическое. Электрическое редко, в основном газ или на горючем.

 

Артём Войтенков: То есть в каждом доме есть котельная своя.

 

Дмитрий Фрицлер: В каждом доме. В каждой квартире даже. Бывает дом и в каждой квартире. Чаще – в каждой квартире стоит, 80%.

 

Дмитрий Еньков: То есть газ разведён по квартирам. Там один котёл: на воду и на обогрев.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. И в основном – газовое. Личные дома больше на масле, а электрическое – меньше. Машину держать – это по-разному: у кого какая машина. Держат машину – 200 евро в среднем уходит на бензин, если далеко не ездить на работу. Если средняя машина: 70-100 евро в месяц страховки все.

 

Артём Войтенков: А страховки помесячные?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Можешь сделать на год, но в месяц выходит такая сумма. Можешь платить раз в год, раз в полгода – немножко дешевле выходит.

 

Денис Ганич: Машина там в каждой семье?

 

Дмитрий Фрицлер: В среднем – да, даже по несколько. Если жена работает на одном конце города, а ты на другом и в разное время, то по любому две машины.

 

Денис Ганич: С машиной там проблемы нет?

 

Дмитрий Фрицлер: Вообще. Они, как минимум, на половину дешевле, чем у вас. У вас только растаможка здесь – у нас за эту сумму уже можно машину купить ту же самую марку.

 

Артём Войтенков: Это специально сделано.

 

Дмитрий Фрицлер: Это всё специально сделано.

 

Дмитрий Еньков: На продукты сколько уходит?

 

Дмитрий Фрицлер: На продукты больше всего уходит.

 

Дмитрий Еньков: Вы раз в неделю ездите в магазин?

 

Дмитрий Фрицлер: Это зависит, как ты где живёшь. Допустим, мы живём за городом – стараемся раз в неделю закупаться. Каждый второй день можем хлеб покупать.

 

Дмитрий Еньков: Вы приехали в выходные, сколько вы там оставили в магазине?

 

Дмитрий Фрицлер: За раз закупаешься, например, на сто евро. Обычно на еду в месяц уходит где-то пятьсот (в нашей семье) евро.

 

Артём Войтенков: То есть семья из пяти человек. У меня получилось: аренда квартиры плюс...

 

Дмитрий Фрицлер: Я пятьсот плачу (я лично). Я вам в среднем говорю. Я вообще лично плачу пятьсот за аренду.

 

Артём Войтенков: Ага. Ну, вот я здесь просто шестьсот посчитал (такую среднюю). У меня получилось восемьсот восемьдесят - ЖКХ, автомобиль - двести восемьдесят, еда - пятьсот. Итого: даже больше полутора тысяч евро выходит.

 

Дмитрий Еньков: Да, уже тысяча шестьсот. Остаётся только триста евро, которыми можно распоряжаться туда-сюда.

 

Артём Войтенков: А одежда? Ещё что-то.

 

Дмитрий Фрицлер: Как у меня точно, мы можем поточнее посчитать. Там остаётся ещё немного. Детские пособия мы не посчитали же.

 

Дмитрий Еньков: А, мы ещё детские пособия не посчитали. Вот только за счёт них тогда, получается, можно чем-то тут манипулировать.

 

Артём Войтенков: И выруливать.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, примерно так. Я скажу так, что многие "социальщики" (кто на социале сидят), они (большинство) могут себе больше позволить, чем работающие. Единственное, что рабочие, у них больше шансов на кредит, потому что у них стабильная зарплата, поэтому в основном у всех машины в долгах, квартира в долгах, диван в кредит, компьютер в кредит, то-то в кредит. Они сидят по уши в кредитах. У меня большинство друзей, они тоже по уши в кредитах сидят - все. Это стандарт.

 

Артём Войтенков: То есть, как в Америке.

 

Дмитрий Фрицлер: Идёт всё больше и больше, как в Америке: всех подсаживают на кредит, что это нормально. Дешёвый кредит - намного дешевле, чем у вас здесь.

 

Дмитрий Еньков: Вы знаете ставку по своим кредитам, если есть у вас? Кто-нибудь знает, какая ставка?

 

Артём Войтенков: На потребительский кредит проценты какие?

 

Дмитрий Фрицлер: Смотря какой кредит, смотря в каком банке, смотря какая сумма, смотря сколько ты зарабатываешь?

 

Денис Ганич: Ну, в среднем?

 

Дмитрий Еньков: На машину.

 

Дмитрий Фрицлер: Пару процентов.

 

Денис Ганич: Пару процентов?

 

Дмитрий Еньков: Это уже от банка такой кредит на машину?

 

Дмитрий Фрицлер: Пять.

 

Дмитрий Еньков: От двух до пяти, скажем.

 

Дмитрий Фрицлер: Два - это очень хорошо, если фирма какая-нибудь.

 

Артём Войтенков: В среднем, пять, да? То есть 5% кредит.

 

Дмитрий Фрицлер: Смотря кто тебе предлагает. Пять - семь.

 

Дмитрий Еньков: А вот на жильё если?

 

Дмитрий Фрицлер: Опять же зависит от того, сколько у тебя своих машин, которые ты отдаешь в залог. Чем меньше у тебя своей суммы, тем дороже кредит. В среднем, допустим, двести тысяч взял на тридцать лет и отдашь пятьсот почти (больше, чем вдвойне). Но людям лапшу на уши вешают, что они отдадут двести пятьдесят. Так как никто в финансах не разбирается, люди на это цепляются на крючок: это финансовое рабство, и расплачиваются потом всю жизнь. Потом уже на работе можешь на них плевать, можешь их обзывать - они будут работать покорно, просто опустят глазки и будут работать, потому, что кредит-то платить надо.

 

Но вот самое интересное, что я могу вам сказать: дерётся турок с немцем. Немца садят, турок свободен.

 

Артём Войтенков: Ну, а какое-то расследование делают? Кто виноват? Кто начал? Кто нарушил закон?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, да. Немец.

 

Артём Войтенков: Всегда немец виноват?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно.

 

Артём Войтенков: А если турок первый начал?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, немец виноват.

 

Артём Войтенков: Как-то странно всё это.

 

Дмитрий Фрицлер: Немцы начали думать. Немцы начали вопросы задавать - они неудобные, поэтому и зажимают (тиски сжимают). Любого немца спроси, я скажу, разумного - не умного, а разумного (вы знаете разницу). Разумный скажет: "Да я бы завтра бы свалил просто с этой страны, надоело мне это всё". Поэтому многие, скажу так, кто постарше немцы, кто в теме, что происходит, они и говорят, что "У нас все шансы только на Россию. Это единственная страна, которая может цивилизацию вытащить из этой глобальной оккупации".

 

Артём Войтенков: Вообще много приезжих в Германии?

 

Дмитрий Фрицлер: Очень много.

 

Артём Войтенков: Скажем так, уже не европейской...

 

Дмитрий Фрицлер: Очень много.

 

Дмитрий Еньков: Вот ваш город, о котором я впервые сейчас узнал, там на улицах кто ходит?

 

Дмитрий Фрицлер: На улице - турки.

 

Артём Войтенков: Немцев нет что ли?

 

Дмитрий Фрицлер: Мало, меньше.

 

Артём Войтенков: То есть вот идёшь по улице - и немцев меньше, чем турок.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Немцы, они в основном дома сидят, отдыхают от работы. В основном турки так же на пособии сидят, они отдыхают целый день, гуляют. У них кафе там открыты, их Spieletek'и, где они играют, Sportwetten всякие (азартные игры) - они расслабляются. В пиджачках ходят, чистенькие, с чётками - отдыхают, они наслаждаются Германией. Они зиму в Германии на пособиях, а летом они едут к себе домой отдыхают. Как только дошло до пенсии, они пенсию берут и едут к себе домой. Но пока они работают в Германии (паразитируют).

 

Дмитрий Еньков: А вот на взгляд человека, который в России не часто бывает. Сегодня вы в метро ехали, какое впечатление сложилось? Кто там в метро ездит? Каких людей больше там?

 

Дмитрий Фрицлер: Если честно сказать, я каждые полгода почти здесь.

 

Дмитрий Еньков: Но всё равно.

 

Дмитрий Фрицлер: В этот раз я скажу (это ещё от времени зависит) уже больше русских. В прошлый раз я приехал, я был в шоке просто. Это зависит, наверное, в какое время. Я прямо на улице иду и спрашиваю: "Куда все делись-то? Может, с Нового года ещё не приехали?" Не понятно. Второй раз, когда сюда я прилетел пару лет назад, мне пришлось задуматься: в какую страну я прилетел действительно. Начиная от вокзала, всю дорогу, что меня везли до Москвы, - ни одного русского лица, светлого лица, скажем так. Я приехал в Москву, не знаю возле какого метро меня выкинули. Пока я сел, поел, я прилетел без шапки, очень холодно было, думаю: "Надо мне купить шапку". Я подхожу. Нет, извините, я вам денег не дам. Я подошёл ко второму... Две недели я морозил себе уши.

 

Артём Войтенков: Можно же купить шапку где-то в магазине?

 

Дмитрий Фрицлер: Я заходил - не нашёл.

 

Артём Войтенков: Это Москва. Москва - не вся другая Россия.

 

Дмитрий Фрицлер: Дело в том, что если человек понимает ситуацию и способствует ей... Так же и в Германии: если ты живёшь, понимая паразитическую систему, но ты в ней - лучший колёсик (шестерёнка в этой системе), то что вообще открывать свой рот, якать там что-то?

 

Я скажу о себе. Я, как механик, когда на мастера выучился - не выучился, учился на мастера. Четыре разных курса: два из них по ремонту, один курс по обучению учеников (чтобы ты, как мастер, обучал учеников) и один курс по финансам. Когда я проходил курс по обучению, так как я немножко всегда "за кулисы" заглядываю - не только тот стандарт, что тебе предлагают, то первое, что я понял, что этот вот разный сброд, понаехавший в Германию, который не хочет ни работать, ничего не хочет сделать... Я, как мастер, должен свою фирму, рабочее место для него так интересно сделать, чтобы он захотел работать и вокруг него танцевать, чуть ли упрашивать его: "Работай у меня". Я понял, что это идёт разруха, это идёт разрушение.

 

Артём Войтенков: Это что - государственная политика такая, что вот именно ты должен обязательно нанять на работу именно турка какого-то или ещё кого-то?

 

Дмитрий Фрицлер: В Германии нет государства. Это надгосударственная политика.

 

Артём Войтенков: Евросоюза?

 

Дмитрий Фрицлер: Над Евросоюзом, кто им рулит. Германия, она очень послушная страна. Она выполняет. Их сильно затюкали, они об этом даже многие и не задумываются - это первое. Я должен с улицы "грязь" подбирать и упрашивать, чтобы они учились у меня на фирме.

 

Артём Войтенков: Ну, что, прямо так говорят?

 

Дмитрий Фрицлер: Это смысл. Тебя этому обучают: делать твою работу интересной - вдруг ученику твоему что-то не понравится. Какой "не понравится"?! Дал подзатыльника, пинка и вперёд. Он же хочет учиться, он должен вокруг тебя, как мастера, бегать. А здесь - наоборот идёт: ты должен, потому что там специалистов мало в Германии, специалистов нет. У них огромнейшая проблема с образованными людьми. С подчинёнными чиновниками, которые пунктуально (биороботы) работают - их полно. Но они не могут думать. Вот это и есть огромная разница: Германия - Россия. А у нас здесь люди... Нет у тебя отвёртки, ну, пассатижами открути. В Германии, если не научили, он вот, как его научили, он только так и работает.

 

Артём Войтенков: То есть, отвёртки нет – всё, стоп.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Вот это и есть разница.

- Если ты хочешь чиновника, подчинённого, там, банкира, который у тебя, как часики, будет работать: бери рабочего из Германии, поэтому они и ценятся. Это самые чёткие, за него тебе переживать не надо. Если он ещё трезвый, то вообще у тебя лучше не бывает.

- Если тебе нужен изобретатель, профессор, доктор, тогда тебе лучше русского взять, который думает.

 

Это огромная разница. Что я ожидаю, чтобы стало из моих детей, что сделают с моими детьми, когда они пройдут эту школу немецкую? Понимаете? Это огромная штука. Материальное благо - прекрасно, но какой ценой? Что ребёнок, во-первых, тебя не уважает. Есть родители и хорошо, что такие ещё есть, которые работают с детьми. Они общаются с детьми, они стараются. Не важно, что им в школе/садике навязали.

 

Школьная программа, программа детского сада, написанная ЮНЕСКО. И потом вот эти все программы, что делают с сознанием моего ребёнка? Это нужно понимать. Русские едут туда и из них делают вот этих безжизненных биороботов, которые пунктуально чики-чики работают, которые 85% отдают за границу. Так как немцы начали думать и мутить там что-то, так как Германия - не государство, а фирма с 45-го года...

 

Артём Войтенков: То есть?

 

Дмитрий Фрицлер: То есть, нет ни одного документа в Германии, что это государство. У судьи даже документов нет.

 

Дмитрий Еньков: А Конституция есть в Германии?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет. Она вроде бы как написана, но… Есть люди под арестом, это не считается, если под арестом арестованные пишут Конституцию, понимаете?

 

Артём Войтенков: Что-то не очень.

 

Дмитрий Фрицлер: Если я оккупирую сегодня ваш город и возьму его свои руки (власть), и спрошу: "Конституция вам нужна?", вы напишете Конституцию. Но я не буду её соблюдать, только вы будете её вроде бы как соблюдать. Все чиновники, которые мне подчиняются в вашем городе, тоже её не будут соблюдать.

 

Дмитрий Еньков: То есть формально документ есть.

 

Дмитрий Фрицлер: Вроде бы как, но работает односторонне: против народа.

 

Дмитрий Еньков: Вот тут выходим на ту же тему, которая у нас сейчас и в России обсуждается. Мы смотрим: в Германии здесь то же самое. В Германии проходят такие же сейчас много мероприятий за суверенитет, против ювенальной юстиции - прямо вот одно за другим (новости).

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Я вам на своих примерах (столько людей из моих знакомых) могу рассказать, как детей забирали. Не смеяться - это плакать можно, как, каким способом они забирают детей.

 

Артём Войтенков: Расскажите.

 

Дмитрий Фрицлер: Это очень страшно.

 

Артём Войтенков: Вообще про эту ювенальную систему Германии.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, она там очень сильно (обширно) распространена, и там трясутся за неё все. Вокруг неё все трясутся. Ребёнку своему подсрачника даёте ладошкой где-нибудь в детском садике. На следующий день можете прийти и вашего ребёнка не увидите. Может пару лет пройти, пока вы его найдёте в какой он семье, и вам будут запрещать с ним встречаться, и ребёнок будет страдать психически - может быть, даже "крышак" съедет, и у вас съедет. И семья развалится, и финансово вас вздрючат, если не посадят - это серьёзно очень. Там конкретно идёт. Потому что на этом делают "бабло" на детях - просто огромнейшие суммы, ЮЮ.

 

Артём Войтенков: Каким образом?

 

Дмитрий Фрицлер: Налогоплательщики платят за голову ребёнка (не буду врать) то ли две семьсот, то ли три семьсот - за каждую голову ребёнка.

 

Артём Войтенков: Что значит "налогоплательщики"?

 

Дмитрий Фрицлер: Из казны как бы города платится ювенальной юстиции. Ювенальная юстиция (вот это Ugendamt), они, допустим, если ребёнка воткнули куда-нибудь в Heim (лагерь этот детский, детский дом), на него уходит сумма... может быть, даже половины того нет.

 

Артём Войтенков: То есть государство платит за приёмного ребёнка, который в семье или в приёмной семье, или в детском доме, большие деньги (полторы тысячи)?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет. Это платят ювенальной юстиции.

 

Артём Войтенков: Это часть государства.

 

Дмитрий Фрицлер: Нет. Германия - это также частная фирма, которая платит налоги.

 

Артём Войтенков: А! То есть ювенальной юстицией занимается вообще частная фирма в Германии?

 

Дмитрий Фрицлер: Все. Даже полицаи там частные фирмы. У них даже разная форма, у них разные даже жетоны. У них нет там, что государство... - про государство ничего не стоит. У них Dienstausweis - это, вот, на фирму зашли, пик-пик, не Amtausweis, как Amt (государственное учреждение), а как Finanzverwaltung. Вообще полицай - это Stiftung. Они имеют право только бумажками рулить. Они нелегально вооружённые, если так, разобраться. Я слишком много разных вещей рассказываю, не понятных.

 

Дмитрий Еньков: Ювенальная юстиция, я так понимаю, просто выделяет фирме две - две с половиной, а она на содержание полторы.

 

Дмитрий Фрицлер: Даже налоговая инспекция платит налоги.

 

Артём Войтенков: Сама налоговая инспекция платит налоги?

 

Дмитрий Фрицлер: Я вам могу всё показать. И даже фирма BRD, которая в 90-ом году уже финансово разрушилась и юридически исчезла вообще (её стёрли), в 90-ом году уже (!) - даже она платит налоги. Я могу показать вам - у меня есть документы об этом. Люди об этом не знают ничего. Только церковь не платит налоги - все платят налоги. Это всё фирмы частные.

 

Артём Войтенков: Полиция, военные?

 

Дмитрий Фрицлер: Это всё частные фирмы. Судьи платят налоги.

 

Дмитрий Еньков: Вот ещё такой интересный вопрос: немцы знают, что у них стоят американские базы?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно, все знают. Каждый день видят.

 

Дмитрий Еньков: И что? И какая реакция там на это?

 

Дмитрий Фрицлер: Они думают, их защищают.

 

Дмитрий Еньков: От кого тогда?

 

Дмитрий Фрицлер: От страшного русского, наверное. Они не знают, от кого защищают, но их защищают.

 

Дмитрий Еньков: От русских? То есть они, так - уже к этому глаз у них, видимо, замылился.

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно. Вообще у них ко всему глаз замылился.

 

Артём Войтенков: Так давайте с ювеналкой разберёмся. Кто платит: частная контора? Ювенальная система платит кому?

 

Дмитрий Фрицлер: Город. Мы платим налоги городу, город отдаёт этой частной фирме ювенальной юстиции деньги за ребёнка, за голову, скажем, вот эти две семьсот.

 

Артём Войтенков: Что значит "отдаёт за ребёнка"? На всех детей что ли?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, только того, которого ювенальная юстиция забрала из семьи.

 

Артём Войтенков: На обеспечение как бы.

 

Дмитрий Фрицлер: С понтом. Они его забирают и с того прямо момента начинают им платить за ребёнка.

 

Артём Войтенков: А что с ребёнком происходит?

 

Дмитрий Фрицлер: Они его "втыкают" куда-нибудь в это детское учреждение, где на него тратится, может быть, даже не половина. И половину денег - себе в карман. Они на этом хорошо зарабатывают. Поэтому, так как они хорошо зарабатывают на детях, это делается очень обширно. А забирают иногда из таких, не знаю... Я же говорю: с одной стороны это смешно, а с другой стороны - плакать можно, под каким поводом они могут ребёнка забрать.

 

Артём Войтенков: В частности?

 

Дмитрий Фрицлер: В частности, там, не знаю, приходят в детский сад, спрашивают ребёнка: "Тебя дома бьют?". Ребёнок, допустим, что-то натворил действительно и в этот день обиженный на маму: "Да, меня бьют". И мама может, придя в детский сад, ребёнка уже не увидеть. Это может годами длиться, через суды, пока она увидит ребёнка.

 

Артём Войтенков: Ребёнка изымают только по какому-то такому подозрению? Суд какой-то должен быть, ещё что-то?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Но это стоит над государством. Эти суды стоят над государством. Стране не подвластны, это уже надгосударственные суды.

 

Артём Войтенков: Что значит? Евросоюза что ли?

 

Дмитрий Фрицлер: Типа того.

 

Артём Войтенков: То есть ювенальные суды Евросоюза.

 

Дмитрий Фрицлер: Типа того. У них свои суды. Даже менты не могут об этом мечтать: иметь свои суды и такую силу, как ЮЮ. В Германии это до того сильно, но об этом громко не кричится, потому что СМИ на все 100% (у вас вот на 90% в их руках) в Германии в их руках. Мы вообще никакой информации не можем выпихнуть в СМИ - вообще никакой. Нигде об этом громко не кричится, но боятся, дрожат все. Конечно, это из тысячи семей есть один - два... возьмём десять семей-скотов, где руки-ноги повыдёргивать родителям нужно. Но ради вот этих "десять"? Между нами раньше это как урегулировалось? Соседи, родственники помогали, как-то присматривали: могли бате по морде надавать, мамаше по морде надавать.

 

Артём Войтенков: Бабушка ребёнка заберёт.

 

Дмитрий Фрицлер: Как-то это делалось. А сейчас из-за того что семьи сосед соседа не знает – врозь. Информационного поля нет - его на кубики разломали, разбили вдребезги абсолютно, и делают это с понтом "государства". Все это знают и не думают, что настолько сложная ситуация. А когда приходишь на такие митинги по правам детей, допустим, и слушаешь вот этих людей, у которых забрали детей и по какому поводу - это очень страшно. Вот у меня у знакомой, у неё муж педофил со своей дочей, маленькой девочкой, "игрался" пару раз. Когда доча смогла маме это рассказать, мама подала в суд. Но он хороший чиновник там был (и до сих пор он там есть), он это всё смог так развернуть, что у мамы забрали дочку, маме запретили все контакты, потом через какое-то время всё-таки дочка стала жить с папой. Много лет прошло, много судов, много денег. Я вообще поражён, что эта женщина выжила вообще, что она не повесилась, что-то себе не сделала, пока она постепенно может иметь какой-то контакт.

 

Дмитрий Еньков: Раз вы заговорили об этом (педофилии), вообще вся вот эта направленность, гомосексуализм, там - это в Германии как?

 

Дмитрий Фрицлер: Приветствуется.

 

Дмитрий Еньков: Приветствуется?

 

Дмитрий Фрицлер: Приветствуется, конечно. Очень даже.

 

Дмитрий Еньков: То есть, там, гей-парады.

 

Дмитрий Фрицлер: Вполне нормально. Гей-парады в каждом городе, на каждом аттракционе, когда можно спокойно сидеть и облизывающихся мальчиков или мужиков увидеть. На второй день в моём городе, куда я приехал только из России - это на второй день я это увидел. Это для меня был психический шок, я скажу.

 

Дмитрий Еньков: Как-то в школе даже Ваши дети с этим сталкиваются?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно.

 

Дмитрий Еньков: В том смысле, что им рассказывают какие-то вещи?

 

Дмитрий Фрицлер: Могут в три года, уже начиная с детского сада, объяснять, откуда они. Зависит от воспитателя: если воспитатель, допустим, мама сама, то они как-то это более-менее мягко и аккуратно так преподносят. А есть такая специальная программа, разработанная ЮНЕСКО, где и книжки я уже не одну смотрел и эти программы пережёвывал, перерабатывал, выискивал, потому что у меня информационного поля немножко больше. Я вижу то, что, может быть, не каждый видит, как на подсознание разными играми... Вроде бы как сама по себе каждая игра очень даже полезна для ребёнка. Но когда ты всё это вместе берёшь и смотришь образ со стороны как бы человека, который немножко больше знает, видишь прекрасно, как они это внедряют.

 

Это то же самое, что и с мультиками. Не каждый же врубается в мультик. Ну, кошка с мышкой пробежались. А если сесть проанализировать его, каждую фразу, то ты просто в шоке. Можете себе представить (я не знаю чья это фраза - Жданова или Царёва): "прабабушка нашу бабушку взяла вынесла на улицу в Москве, здесь посадила на улицу, чтобы её кто-нибудь воспитывал пару часов, и потом опять забрать". То же самое, что у нас ребёнок сидит перед этим телевизором, не понимая, не зная ни авторов, ни их замыслов, ни их вообще.

 

Артём Войтенков: Это не только в Германии происходит. Это и у нас происходит.

 

Дмитрий Фрицлер: Но вот в Германии сегодня дети сильно от этого зависят. Их воспитывают не родители - родителям же пахать надо, надо же деньги банкам отдавать, им не до ребёнка. Дети просто зажрались, они просто в этом утопают в этом материализме, в этом потребительстве - этот стандарт, так же навязываемый детским садом. Там тоже есть очень серьёзная программа.

 

У меня у знакомого куколку подарили:"Это не Baby born!"

Типа что ты мне дешёвку покупаешь? В садике же только Baby born есть. Маленький ребёнок, пара лет.

У меня в семье, по своим детям я это вижу - это одна из причин, почему я собрался обратно переезжать. Можно мешками игрушки выкидывать: дети не знают цену тому. Это везде, наверное, если всё легко так достаётся.

 

Артём Войтенков: Что легко достаётся, то легко выбрасывается - это понятно.

 

Дмитрий Фрицлер: В Германии дети, они в школе чуть ли могут не подраться за то, что у одного Адидас не одет.

 

Артём Войтенков: В смысле?

 

Дмитрий Фрицлер: То, что не носит одежду марки какой-то, отличается, дёшево одет. Могут из-за этого даже подраться.

 

Артём Войтенков: То есть побить за то, что ты дешевле одеваешься что ли?

 

Дмитрий Фрицлер: Типа того.

 

Дмитрий Еньков: Школьной формы там нет?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет. Есть там элитные какие-то частные, а так в государственных (с понтом государства немецкого) вроде бы нет такого. Это навязывается со школы, что стандарт там: у каждого должен быть телефон. У нас в начальной школе, допустим, мой сын ходит, там у многих детей уже свои телефоны. Возьми из родственников даже - у каждого почти свой телефон. С каждым днём всё больше и больше. Раньше ещё как-то встречались с семьёй, знакомыми, как-то общались, а сейчас большинство сидят (с телефонами). У вас та же самая ситуация (всё больше вижу). Поэтому я сейчас в глубинке был в деревне, там такого более-менее нет.

 

Артём Войтенков: Там телефонов столько нет и Интернета такого нет.

 

Дмитрий Фрицлер: Есть, но более-менее дети сильно этим не заражены. Это ещё хорошо. Поэтому вовремя нужно ещё уметь и учителей обучать, чтоб не позволяли... Я сейчас с директорами школ там тоже общался, несколько дней пожил.

 

Артём Войтенков: Где: в Германии или в России?

 

Дмитрий Фрицлер: Здесь. Я же планирую на будущее, смотрю.

 

Дмитрий Еньков: Такая интересная там есть в Германии проблема с пьянством?

 

Дмитрий Фрицлер: Там в два раза больше пьют, чем у вас. Я вот сейчас в метро еду и смеюсь, с девушкой стоял. Я говорю: "О, начинается суббота, после обеда. Суббота - у вас после обеда можно увидеть пьяных". Я лично, сколько хожу, изредка видно в метро, но это уже люди вообще больные, потерянные, которые бомжуют - им просто зимой нужно "квасить", чтобы не замёрзнуть, как-то выжить.

 

Артём Войтенков: Это больные, да.

 

Дмитрий Фрицлер: Их я не беру, потому что отброски есть в каждой стране. Но стандарт - более-менее здесь ходят люди трезвые, здесь не видишь с бутылками просто стоят "квасят" или ходят.

 

Артём Войтенков: Нет, ну, есть.

 

Дмитрий Фрицлер: Я это по сравнению с Германией не так вижу. Опять же Москва - это не Россия. Москва - это что-то отдельное. Где я был в глубинке, я за неделю буквально одного человека видел выпившего.

 

Артём Войтенков: Глубинка - это какая область?

 

Дмитрий Фрицлер: Я был в Волгоградской области. По деревням и в районе был - везде был, чтобы всё пересмотреть, как можно больше взвесить. А в Германии, там средь бела дня могут быть пьяные. Возле каждого магазина стоят пьяные - возле каждого абсолютно магазина, и с бутылками ходят и пьют.

 

Дмитрий Еньков: В Германии можно прямо с бутылкой, без пакетов?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно. Везде можешь стоять пить и держать в руке ящик с бутылками и пить.

 

Дмитрий Еньков: А это кто - сами немцы или те, кто ассимилировавшиеся уже турки?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет. Турки не пьют. Турки там многие обкуриваются, но не пьют так сильно. Есть молодёжь, но взрослые - нет. Русские немцы - они там больше употребляют. В компании молодёжи русских немцев, наверное, вообще трезвых или абсолютно трезвых нет. Каждые выходные русские дискотеки - это пьянки, гулянки, мордобойства.

 

Дмитрий Еньков: Какие-то законы есть, которые ограничивают по времени продажи лицам, не достигшим какого-то возраста, алкоголя?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, вроде бы до шестнадцати - пиво, с восемнадцати - водка. Но так сильно строго это там не смотрится. Здесь у нас в России, если компания, образование и люди одного уровня развития, поэтому у тебя друзья плюс минус один - два года как-то компания. В Германии, допустим, мой сын выходил на улицу ему четыре годика, его другу семь лет. У семилетнего лучший друг, ему - пятнадцать. Но он вырос до того, что ему и сигареты и алкоголь продают. И они могут вот этот в четыре годика, и вот этот сидеть вместе на лавочке, один курит и пьёт пиво, и ребёнок сидит рядом. Потому что там выросло тело, а мозгов нет в нём. Поэтому там очень большая разница может быть в одной компании. Я и по своей компании могу судить. Может быть абсолютно большая разница в годах. Там, наверное, в каждой компании, кто хочет, у них есть доступ к алкоголю. Очень-очень много (опять же это сильно громко не кричится) Komasaufen - это "бухать до комы". Часто среди детей в школах это бывает.

 

Артём Войтенков: Прямо дети-школьники так напиваются до такого состояния?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, до кондиции, их откачивают потом, под капельницей лежат в больнице.

 

Артём Войтенков: Это считается типа подвиг - да?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Это такие подвиги. Это такое, нормальное. Это часто бывает, но это громко не кричится, не кричат об этом в СМИ. Но это происходит в каждом городе, в каждой компании это известно, в каждой школе это известно. Где алкоголь, там и секс детский. Дети уже буквально в десять лет могут обниматься, зажиматься. В тринадцать уже точно, не с одним.

 

Артём Войтенков: Это прямо все так?

 

Дмитрий Фрицлер: Большинство. Конечно, есть хорошие люди, за которыми смотрят родители (дети я имею в виду). Но большинство, я говорю о большинстве испорченных.

 

Дмитрий Еньков: При этом что-то по телевизору показывают - фильмы, которые у нас раньше были до шестнадцати, в Германии?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, да. Я просто был в шоке. То ли полпервого, то ли полвторого дня в паузе там какого-то мультика Микки-Мауса. Я ещё тогда был не в теме, поэтому дети мои и "Микки-Маусов" смотрели. Сегодня-то я вижу, там показывают и оккультизм, чего-то там только в этом Микки-Маусе нет. Но тогда я ещё не шарил, сам ещё не видел. В паузе показали рекламу на фильм, который будет в двадцать пятнадцать (эротический фильм), и там пару "хороших вещей" показали, где ребёнок просто в шоке повернулся.

 

Дмитрий Еньков: То есть сам фильм показывают всё-таки поздно вечером?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. А рекламу между мультиками. Просто мы были в шоке. В Германии не все дети идут в восемь часов, поэтому хапнут там этого без проблем. И Интернет сегодня доступен почти каждому ребёнку в школе. Их уже в начальной школе учат Интернету, говорят, почему, зачем, что это хорошо. Два раза кликнуть - ты можешь уже на порносайты зайти. Это зависит тоже от каждого родителя - ставить себе вот эти фильтры.

 

Дмитрий Еньков: Это дома, а, получается, в школе...

 

Дмитрий Фрицлер: А в школе открыто.

 

Артём Войтенков: А в школе не стоит никаких фильтров?

 

Дмитрий Фрицлер: Насколько я знаю, нет. Может быть, где-то и есть. Из всех моих знакомых, кто в школе прошли, они в школах видели это. Конечно, если тебя поймают... Всё равно смотрят, кто за этим компьютером сидит - да, но доступ есть.

 

Артём Войтенков: Нет, это за каждым логи (историю) смотреть, куда он, туда - это же куча школьников.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Поэтому я говорю, единицы там ловят их.

 

Дмитрий Еньков: Ещё вначале мы говорили о том, что в Германии такая, чуть ли не антироссийская пропаганда идёт.

 

Дмитрий Фрицлер: 100%

 

Дмитрий Еньков: В чём она заключается?

 

Дмитрий Фрицлер: В первую очередь я вам скажу такое, факт такой: неужели русскоязычные, или русские немцы, все кто в Германию приехали, до того необразованные или тупые, что даже в депутаты не могут выйти? Почему нет в политике русских, которые даже там двадцать лет живут?

 

Артём Войтенков: Ни одного такого нет?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет. Есть, я сейчас узнал, нашёл таких, но это уже не русские.

 

Дмитрий Еньков: То есть "делайте выводы, откуда они приехали, что они даже не могут добраться до каких-то постов".

 

Дмитрий Фрицлер: Это один вопрос. Второй. Даже если куда-то пробился русский немец или русский, приехавший в Германию, в какое-то государственное учреждение, посмотрите, этот человек, я сказал бы, скотина, убить мало такого.

 

Артём Войтенков: Неужели все прямо такие?

 

Дмитрий Фрицлер: Большинство. Туда ставят только тех, которых можно гнуть, которые конкретно гнутся - только таких туда ставят. Потому что русские в Германии нужны как рабы: работающие, пунктуальные, которые соображают. Почему почётные они такие в таких местах, допустим, на стройках, где у тебя черенок слетел с молотка, немец будет искать второй молоток, русский за две секунды его поставит, подхлопнул и дальше, даже не задумываясь, будет работать. Для этого, конечно, ставят, русского, и потом: "Ты - молодец, Александр! Ты вчера ещё, кроме твоих восьми часов, ещё пару отпахал". Раб лучший. Молодец, мы тебе подачки, пособия, чего-нибудь поможем зарплатой. И он, русский, подстраивается.

 

Он приезжает туда, он старается интегрироваться во что-то новое, себе даже где-то враждебное, чужое: интегрироваться, подстроиться под этих немцев, и всё равно его не воспринимают как своего. Хотя турки в открытую могут нагло везде ходить, разговаривать на турецком, абсолютно ни на что не обращают внимания - им "до фени". Можно жить туркам в Германии, вообще не зная ни одного немецкого слова. Потому что там целый гетто их. У них свои магазины, у них своё, одно, другое, третье.

 

Дмитрий Еньков: А нет никакого экзамена на сдачу языка, когда они въезжают?

 

Дмитрий Фрицлер: Вроде бы как есть.

 

Дмитрий Еньков: Но это не мешает им ничего не знать.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Минимальное. Это влияет на пособие, которое ты получаешь (экзамен). Если у тебя вся семья там и свои дела: у каждого свой магазинчик, привозят своих родственников, которые у них работают в своих магазинах - им не нужно. Они же сейчас и в школах уже ислам частично преподают, всё больше и больше хотят внедрить. Так же и мусульманские дети, они религию, которую навязали в каждой школе, они не должны, могут отдыхать.

 

Артём Войтенков: В смысле, что значит, не должны? Они не обязаны изучать ислам?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет. Уроки религии - они от этого освобождены.

 

Артём Войтенков: Мусульмане?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Вот мне в школе пришлось сказать, что мой ребёнок мусульманин, чтобы ему не навязывали христианство. Я вот не хотел, чтобы ему навязывали.

 

Артём Войтенков: А уроки ислама? Их разве нет?

 

Дмитрий Фрицлер: Есть. Но я же говорю, это не во всех школах. Это зависит от того, сколько детей. Но сегодня очень много в школах, в каждом классе мусульманских детей. Это видишь также на праздниках, которые школьные праздники, что там приходят половина в платках. Дети в школах в платках с малых лет.

 

Дмитрий Еньков: А там, в Германии можно в платках? Нет такого, как вот во Франции, там же запретили?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет. Вы что. Там они как выйдут на улицу турки, ух. Нет, насчёт этого, они очень агрессивно живут.

 

Артём Войтенков: Там много ли немцев уезжают? Вообще вот из Германии много уезжают?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно.

 

Артём Войтенков: Именно немцы коренные, или те, которые туда приехали?

 

Дмитрий Фрицлер: И коренные уезжают, больше в Америку. Ну, в разные страны. Нет одной страны, куда бы они больше ехали. В разные страны абсолютно, разъезжаются. Немцы, которые поняли, что их зажимают, потому что они воспитаны не для борьбы.

 

Артём Войтенков: Ну, то есть, они понимают, что дальше так жить им просто тяжело очень.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, и их воспитали так, что не надо противостоять. И на сопротивление они не способны. Это не те немцы, которые были во Второй Мировой. Это бедная нация, которую действительно до того завели в тупик, что она просто вырождается. Сорок процентов немецких девочек не хотят иметь детей.

 

Артём Войтенков: Я что-то ещё такое слышал, что достаточно большая часть немецких мужчин хочет быть домохозяйками. Не знаю, насколько это правда.

 

Дмитрий Фрицлер: Пожалуйста. Потому что, это очень удобно. И удобнее, потому что социум больной, вокруг тебя находящийся, так это делает. Плюс идёт исламизация. Русские из Германии – тоже (уезжают). В основном это те, которые начинают понимать, что там… Хотят что-то другое. Не другое, а вот настоящее. Я, допустим, здесь наслаждаюсь овсяным, настоящим (печеньем).

 

Артём Войтенков: Это не настоящее.

 

Дмитрий Фрицлер: Я скажу, по сравнению с немецким, где все овощи, это вот, типа, косил траву - её жуёшь. Что огурец, что помидор – один вкус. Всё выращено в одних парниках. Я бы только из-за еды бы переехал, что у нас здесь ещё более-менее земля здесь живая осталась, без ГМО.

 

Дмитрий Еньков: А вот как вот этим немцам, которые выехали из России, начнём хотя бы с этого. Кто жил в СССР ещё до этого, по каким каналам к ним удобнее обратиться? В интернет, газетах, ещё, что вот в России, например, началась программа по возврату.

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, это самая большая наша задача.

 

Дмитрий Еньков: Ну, вот как это, как вам донести удобнее всего? Просто через знакомых также?

 

Дмитрий Фрицлер: Я думаю самое сегодня - просто соцсети.

 

Дмитрий Еньков: А они же сидят в наших же, в Контактах, в Одноклассниках?

 

Дмитрий Фрицлер: Вот, допустим, больше вот только там. Поэтому, они если где-то начинают разрастаться, если много немцев зашли на Одноклассники, начинают туда такую похабщину вставлять, чтобы люди туда не лезли как бы.

 

Артём Войтенков: Ну, то есть, гасят эту страницу, гасят этот сайт, просто валят туда всего.

 

Дмитрий Фрицлер: Гасят, да. Его перекупают, мусора накидали, опять перекупают, мусора накидали, чтобы там уже ничего. Большинство верят, как толпа. А если каждого выцеплять из толпы. Вот это массовое мнение. Мои слова тоже не каждый будет воспринимать, но это нормально. Потому что если каждого из толпы, вот вся толпа: ты не прав, ты не прав, почему? Каждого поодиночке переспросить - они не информированы вообще. Вам просто кричат, потому, что толпа так. Ну, вот начинаем, вот немецкий Аусвайс (Ausweis) называется.

 

Артём Войтенков: Это паспорт немецкий, или нет?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, вот смотрите, сейчас очень интересно. Люди, которые приезжают в Германию, отдают своё гражданство неважно какой страны, и получают эту карточку, в которой не стоит твоё гражданство, и ты вообще становишься никем.

 

Артём Войтенков: Подождите, а Германия разрешает двойное гражданство или нет?

 

Дмитрий Фрицлер: Да.

 

Артём Войтенков: То есть, можно приехать в Германию, но остаться…

 

Дмитрий Фрицлер: Но, не каждой страны. Есть только с Россией, и ещё пару стран, где можно двойное.

 

Приезжаете, отдаёте, допустим, приехал немец из Казахстана в Германию. Отдаёт гражданство своё, Российской Федерации, или там у него Казахстан уже сегодня. Отдал, получил вот эту карточку, на которой стоит Bundesrepublik Deutschland. Хорошо. Если бы страна называлась Bundesrepublik Deutschland, то это бы где-то стояло. Bundesrepublik Deutschland, если посмотреть, это фирма.

 

Артём Войтенков: Bundesrepublik Deutschland - это республика Германия в переводе?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет. Это фирма.

 

Артём Войтенков: Само словосочетание это что означает? Я просто перевод слова.

 

Дмитрий Фрицлер: Германия – это Дойчланд. А Bundesrepublik Deutschland – это как США. США же не Америка. И Америка тоже не США.

 

Артём Войтенков: Ну, слова разные.

 

Дмитрий Фрицлер: Это разные вещи. Объединённые области – это, то же самое, что мы бы были не Россия, а объединённые области России.

 

Дмитрий Еньков: Не, ну официально мы тоже называемся Российской Федерацией. Так и здесь.

 

Дмитрий Фрицлер: Да что вы? Опять, смотрите. Если бы называлось Deutschland, то стояло бы Deutschland. Вот смотрите, Bundesrepublik Deutschland . Вот, Bundesrepublik Deutschland – это фирма. Она сидит в Франкфурте, и я могу показать, эта фирма платит налоги.

 

Артём Войтенков: Кому?

 

Дмитрий Еньков: Государству.

 

Дмитрий Фрицлер: Тем, кому все должны государства.

 

Артём Войтенков: Если германского государства нет, тогда кому она платит налоги?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, это хорошо. Мы потом это. Теперь. Стоит PERSONALAUSWEIS. Хорошо. Если я личность, это на немецком PERSONENAUSWEIS

 

Дмитрий Еньков: А это персонал, получается, то есть, работающий в фирме.

 

Дмитрий Фрицлер: Bundesrepublik Deutschland – это фирма. А это PERSONALAUSWEIS этой фирмы. Этим я отдаю свои права как личность, так как я personal этой фирмы, я отдаю свои права. Поэтому, они, вот я, как ребёнок за себя не отвечает, за него отвечают родители. За меня отвечает фирма, а я отдаю свои права личные ей.

 

Теперь стоит, где я родился, когда я родился. Теперь, самое интересное - Staatsangehörigkeit. У нас стоит, к какому государству ты принадлежишь. У нас стоит Российская Федерация, как вы говорите, во Франции стоит где Bundesrepublik - France. У нас тоже должно стоять что-то, как мы сегодня называемся. Здесь стоит – Staatsangehörigkeit. Это к какому штату я принадлежу, к какому государству. Государство называется Deutsch . На какой карте мира вы хоть раз видели государство Deutsch?

 

Дмитрий Еньков: Ну, Deutschland так обычно написано.

 

Дмитрий Фрицлер: Если бы Deutschland было написано, мы бы были довольны. Государство Deutsch. Это такая нечаянная опечатка? Хорошо. Если бы это было национальность, тогда должно стоять Deutscherr. Моя национальность, я немец, Deutscherr. Но на немецком, не стоит. Здесь стоит на английском – Nationality. Потому что для англичан, для наших оккупантов, мы для них просто немцы. Вот как в их резервации там. Но по документам, как юрист, должно стоять на немецком Staatsangehörigkeit, и на немецком должно стоять, что это значит. Тогда на немецком должно стоять Nationalität, на немецком, а здесь стоит Staatsangehörigkeit, к какому штату ты принадлежишь. И раньше стояло Deutsches Reich, а сегодня стоит Deutsch.

 

Артём Войтенков: Раньше, это, до какого года?

 

Дмитрий Фрицлер: До 45 года

 

Дмитрий Еньков: Ну, это Рейх был, да.

 

Дмитрий Фрицлер: Теперь, за всё это безобразие расписался и получил номер. Поэтому, вот эта карточка – то, что я персонал этой фирмы, то, что у меня нет никаких прав, я с этим полностью согласен, поэтому меня могут менты останавливать, крутить, дрючить, что угодно со мной делать. Это показывает, что я - их персонал. Вот интересная картинка ещё сзади. Вы бафомета видали когда-нибудь?

 

Артём Войтенков: Вот это внутри бык? Правильно, рога, всё. А чего он тут делает?

 

Дмитрий Фрицлер: Не знаю, это их страна. Здесь не стоит, что мы немцы. Здесь не стоит, к какому государству мы принадлежим. Поэтому, если милиция останавливает, показав эту штучку, они делают с тобой, что угодно, что им взбредёт, потому что они тобой рулят, ты за себя не отвечаешь. Вот. Теперь смотрите, что я им показываю, если меня останавливают.

 

Дмитрий Еньков: Останавливают где?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, допустим, в Германии. Останавливает милиция, пожалуйста, предъявите свои документы, я им предъявляю.

 

Дмитрий Еньков: А вот это рост, 180 сантиметров, да?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, это, когда было ещё.

 

Артём Войтенков: А вот что здесь ещё написано? Цвет глаз. Что здесь ещё указано?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Цвет глаз, в каком городе я живу, и когда мне выдали эту карточку.

 

Дмитрий Еньков: Рост, цвет глаз. Ну как бы биометрические данные.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. А сейчас новые, они уже идут, с отпечатком, с чипом.

Вот этот паспорт, который имеет в Германии вес. Это копия свидетельства о рождении, переведённая на немецкий язык, приклеена фотография на оригинал, на принтере отсканирована, заверена нотариусом сначала, что перевод совпадает, заверена городом. Ну, это вот вообще, как документ. Но самое главное, печать пастора церкви. Это как…

 

Артём Войтенков: Не понял. Свидетельство о рождении российское же?

 

Дмитрий Фрицлер: Русское, переведённое на немецкий язык.

 

Дмитрий Еньков: Плюс фотография, плюс…

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Потому что они в Германии говорят, если тебя останавливают: имя, фамилия, фотография. Подтверждено церковью, потому что церковь – единственный институт в Германии легитимный, и он стоит над всеми.

 

Артём Войтенков: И он же не платит налоги?

 

Дмитрий Фрицлер: И он не платит налоги, и менты ничего с ним сделать не могут, и оно стоит выше.

 

Артём Войтенков: А почему, какой вес имеет эта бумажка?

 

Дмитрий Фрицлер: Вот смотрите, это прописка, и городом заверено, что я там живу и просто мой адрес.

 

Артём Войтенков: А зачем тебе вот это всё?

 

Дмитрий Еньков: Какие-то печати городские, у нас для фирмы делают сложнее печати, чем в Германии, можно сказать на государственном уровне. Просто у меня вот у дочки такие печатки.

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, вот смотрите, чем это имеет вес?

Во-первых, это не говорит, что я их Personal. Это говорит, что я личность. Во-вторых, это заверено не БРД, нелегальной фирмой, а это заверено действительно церковью, которая имеет вес. Здесь и фотография и имя. Они ничего против этого сделать, сказать не могут. Поэтому, если им что-то не нравится, они делают это силой. Они тебя могут арестовать, побить, но права человека если соблюдать, то это на моей стороне, вот эта вот правовая сторона, юридическая, она на моей стороне. Потому что, я, как личность, должен им дать заявление, подать, что они имеют право со мной что-то делать или что-то. Если я этого не делаю, так как они не государственная структура, а я личность, они не имеют право надо мной как бы ничего…

 

Дмитрий Еньков: Ну, формально гражданин Германии с таким паспортом тоже может подать в суд на действия полиции.

 

Дмитрий Фрицлер: Но, опять же эта система сделана так, что там тебе может и не повезти. Это там также, смотря кто кому сколько.

 

Артём Войтенков: Дмитрий, а что, прямо есть различия, показываешь ты вот этот паспорт, немецкий или вот эту бумагу?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно. Но, опять же нужно иметь определённую базу знаний. Нужно разбираться в законах, нужно иметь какие-то аргументы, почему, зачем и как. Вот останавливает вас милиция: "А ваши законы нелегальны, покажите свои документы" А он говорит: "А почему?" И всё, понимаете? Вы должны обосновать, почему, зачем. Вот допустим, если я сегодня суд срываю какой-нибудь, потому что наезжаю на судью, чтобы он показал свои документы, то тоже, если он спросит: "А зачем?" Я должен чётко сказать, где стоит, почему, за чем, какой параграф, всё такое. Это везде в жизни так. Если кто-то о чём-то кричит, это нужно обосновывать.

 

Артём Войтенков: Это понятно. Сказал "А", давай доказывай.

 

Дмитрий Фрицлер: Вот, также и здесь. Это не так, что я вот так сказал, если я начну сейчас бегать, себе вот эти бумажки делать бесплатно и потом начнётся беспредел какой-то в городе. Ни в коем случае. Если ты заявляешь, то ты должен свою позицию держать: почему ты держишь, и разбираться в этом. Так как Германия не правовое государство и вообще там всё такое. Вот. То показать этим людям, что не все дурачки. Потому что милиция не в курсе, что их документы нелегальны.

 

Артём Войтенков: Ну, они просто работники.

 

Дмитрий Фрицлер: Они просто работники, они ради своего личного блага, уничтожают не только человека, но и государство это. И поддерживают эту паразитическую систему ради личного блага, чтобы иметь заработок, взять кредит, построить себе дом.

 

Артём Войтенков: Человек должен где-то работать, по крайней мере, сейчас. Я имею в виду нынешнее положение вещей. Хотя в Германии можно и не работать.

 

Дмитрий Фрицлер: Должен работать – не должен. Убийца тоже говорит: "Я должен работать". Конечно. Ничем не отличается. Ничем. Уничтожает человек, не только государство, идёт на уничтожение. Да и ставят таких, которые об этом не задумывается.

 

Артём Войтенков: А вообще, какой смысл в делании вот этих бумаг вместо немецкого паспорта?

 

Дмитрий Фрицлер: В том, что в любой ситуации, которая может произойти, правовое дело на моей стороне. Но если я показал свой немецкий ausweis, то у меня никаких шансов. Всё. Я их Personal и они могут делать, что хотят. Что люди ещё не знают? Что конституция Германии, она легальна только в самолётах и на кораблях.

 

Артём Войтенков: Это почему?

 

Дмитрий Фрицлер: У этой конституции нет земли.

 

Артём Войтенков: Как это?

 

Дмитрий Фрицлер: А вот так вот. Нет. Конкретно можно рассказать, как в 45-ом произошло, как, что, почему. БРД – Это конструкт, как государство, но само не государство. Это такой конструкт, который предложили определённые лица своим оккупантам (1945 год), которые разрешили им держать, с понтом, государство, но чётко подчиняться законам оккупированной страны. Chef Gesetz - это американские военные уставы. К чему ещё существует такой Kanzler-Pakt. Будущий канцлер обязан в Америке подписать, что ему можно, что ему нельзя.

 

Артём Войтенков: В смысле? Тот, кто должен стать канцлером Германии, должен подписать американский документ?

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Что ему можно, что ему нельзя. Он летит для этого в Америку. Плюс ещё определённые законы, которые когда-то существовали в Германии, и была стычка с властями, - их американцы, именно американцы, вычёркивают эти законы из конституции. Они их стирают, вычёркивают, и до того дошло, что в 90-ом году эта БРД-фирма, вообще она распалась.

 

Артём Войтенков: То есть, они немецкую конституцию вот так вот чирикают, что ли?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно.

 

Артём Войтенков: То есть американцы выбрасывают? А как вообще конституцию можно менять постоянно?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, там много всяких: вводится, выводится. Конституция, первый параграф, говорит, что она должна быть понятна каждому. Но она до того запутана, плюс многие законы, которые они стёрли, они даже на своих официальных сайтах конституции, просто не ставят туда, и люди и не знают об этом ничего.

 

Артём Войтенков: То есть, почитать немецкую конституцию – это проблема.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Вот я лично знаком с людьми, которые даже свои налоги потребовали от этой фирмы БРД обратно, и получили в миллионных размерах обратно.

 

Артём Войтенков: Что прямо реально миллионы получили?

 

Дмитрий Фрицлер: Прямо реально получили. Один из юристов у меня знакомый, он конкретно сильный юрист, он всю жизнь проработал на эту систему и знал все их штучки. И взял, подал в суд на эту фирму БРД, чтобы они вернули ему, потому что они нелегально, они вообще нелегально существуют. Это с понтом, государство.

 

Артём Войтенков: БРД, ещё раз, как это расшифровывается?

 

Дмитрий Фрицлер: Bundesrepublik Deutschland

 

Артём Войтенков: Типа государство Германия.

 

Дмитрий Фрицлер: Вот. Потребовал обратно и получил обратно.

 

Артём Войтенков: Те налоги, которые выплатил за много лет.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. За всю жизнь. Ну, примерно их округлил.

Вот. И у меня сегодня очень много друзей подают в суд на эту фирму. Но судов таких нет, где ты можешь это сделать.

 

Артём Войтенков: Ну, он же сделал как-то?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, как-то сделал, но это нужно очень большую голову иметь и конкретно в этом шарить.

 

Артём Войтенков: Получается, государства Германии нет.

 

Дмитрий Фрицлер: Я могу вам такое ещё рассказать. Я сам лично видел. Я в руках держал такую бумажку, что, человек сфотографировался, слишком быстро ехал, и ему пришла фотография

 

Дмитрий Еньков: Машины его. За превышение скорости.

 

Артём Войтенков: Да, за превышение скорости.

Он написал: "Хорошо. Я готов заплатить, как только вы мне покажете закон, где стоит, что я должен платить". Отсылает это им.

Они присылают, параграф такой, параграф сякой.

Он им пишет: "Этот параграф тогда стёрли, этот параграф стёрли тогда. Если вы мне можете доказать, что они действительно существуют, я готов заплатить".

И отсылает обратно.

Приходит письмо: "Извините, мы все затраты принимаем от вас и ничего больше от вас не хотим".

 

Артём Войтенков: Слушайте, это вообще разводняк какой-то.

 

Дмитрий Фрицлер: Рассказываю дальше. Я знаю людей, которые не могли кредит платить за дом. Просто подали в суд на банк: "Докажите нам, откуда вы взяли деньги, которые вы нам дали нам на дом". Банк это не смог, банк просто подарил дом. Чтобы не раздувалось, потому что банк это доказать не может, потому что это просто выдумано.

 

Артём Войтенков: А разве банк обязан отчитываться?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно, по закону, если закон существует, но его там не существует.

 

Артём Войтенков: А они за что зацепились-то? За то, что деньги неизвестно откуда у банка взялись?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, у банка. Потому, что он не смог вообще, поменял работу, там, что-то споткнулся, не смог платить вовремя свой кредит. Ну, а так как юридическая поддержка была хорошая, ну и он решил, взял и прежде чем… Дело в том, что если на тебя подали в суд, ты не можешь обратно, ты должен сначала разобраться, а потом подавать туда обратно.

 

Артём Войтенков: В смысле, что значит обратно?

 

Дмитрий Еньков: Встречный иск.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Поэтому, так же и здесь. Он подал в суд на банк. Прежде, чем банк расшевелился, Банк этого не ожидал. Он подал на банк в суд. Вот там двести тысяч, или сколько они там ему на дом взяли: "Откуда вы их взяли? С чего берутся у вас деньги?"

 

Артём Войтенков: А какое право он имеет банку задавать такие иски?

 

Дмитрий Фрицлер: А любой право имеет хоть на что там. Банк хотел с него деньги, а он на него подал в суд, что докажите, откуда у вас взялись деньги? Почему он не имеет право? Человек на всё имеет право, вообще-то так. Вот, и банк это не смог, и чтобы это не раздуть сильно громко, чтобы этим минимально обойтись, что там эти сто штук, хватает лохов, которые приносят свои деньги каждый день к нам. А делается это очень просто в Германии.

 

Вот вы знаете примерно, как банковская система примерно работает? Берётся, выдумывается: допустим, вы рабочий, зарабатываете в месяц тысячу. Я вам даю десять тысяч кредит, или выдаю на дом сто тысяч. Вот сегодня многие русские в Германии любят строиться, берут под двести тысяч кредит. Взяли двести тысяч, но не просто взяли, они всё своё отдали под залог, чтобы эти двести получить. Но двести, они их не видят. Они видят, может из них максимум пятнадцать. Смотря, кто как строит. Может быть по-чёрному, двадцать. Всё остальное, это только цифра в банке.

 

Артём Войтенков: То есть, банк оплачивает, как бы их счета на стройку, так?

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Теперь. Банк просто берёт и придумывает цифры. Это просто ни откуда не берётся. Это просто выдуманная сумма, двести тысяч.

 

Артём Войтенков: Ну, в банках же проводят проверки, откуда у них эти деньги.

 

Дмитрий Фрицлер: А кто проводит это?

 

Артём Войтенков: Ну, государство. А, нет, частная фирма.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно, банкиры, судьи и верхушки милиции. Это вот они все в одном – это и есть, немецкое, с понтом, государство. Ясно? Они работают на своих боссов. И каждый из них: у них и недвижимость, и финансы за границей. Как только начнёт что-то шататься, они раз, и их нет. Вот. Это с понтом выдуманное государство.

 

Ну, вот смотрите. Дают они вроде бы как двести тысяч, а отдаёте вы за тридцать лет чуть больше, чем вдвойне. Ну, четыреста, четыреста двадцать минимум отдаёте обратно. Они эти двести придумали. Куда эти деньги идут? Фирма икс, фирма ипсилон, разные фирмы, там А,Б,В,Г,Д - р фирмы. Одна там окна ставит, двери. Где держат эти фирмы свои деньги?

 

Артём Войтенков: В банке.

 

Дмитрий Фрицлер: Банк из одного в другой перевёл число, понимаете?

 

Артём Войтенков: Ну, мне привезли кирпичи за это число.

 

Дмитрий Фрицлер: Хорошо. Хорошо, и вы должны тридцать лет это отрабатывать – вам привезли крпичи. Они выдумали вроде бы как деньги и вы тридцать лет работаете и делаете из этой суммы деньги.

 

Артём Войтенков: Ну, я же за это дом получил. Правильно?

 

Дмитрий Фрицлер: Хорошо. Вы получили дом. Допустим, возьмём там строительство, возьмём всё, что, сколько стоит, вообще этот дом. На него пускай там ушло, ну пускай пятнадцать тысяч в продукции всё это стоит. Построили вы его за двести, но отдаёте кредит четыреста двадцать отдаёте обратно, понимаете? И тридцать лет вы финансовый раб.

 

Банк эти деньги, условно, выдумал просто, а вы на них работаете. Он их выдумал, он вам их с понтом дал, но вы эти деньги свои будете тридцать лет ещё отрабатывать. Вы получили дом за десять-пятнадцать тысяч, но отрабатываете тридцать лет за него, как будто за четыреста тысяч. Примерно понятно, да?

 

Артём Войтенков: Примерно понятно, да.

 

Дмитрий Фрицлер: Вот теперь, эти двести перечислили по разным фирмам и эти разные фирмы также держат в банке, а если мы возьмём все немецкие банки принадлежат Дойчебанку, а Дойчебанк Израилю.

 

Артём Войтенков: Израилю разве? А подтверждение этому можно найти?

 

Дмитрий Фрицлер: Не перед камерой. Вот и думаешь: ёлки-палки, мы все работаем, мы все строимся, работаем на кого и зачем? И куда деньги уходят? Вот одна из систем, допустим. Поэтому, чтобы люди громко об этом не слышали, если вдруг такая проблемка, они лучше тебе дом подарят, чтобы ты лучше не вонял громко.

 

Артём Войтенков: Забавно.

 

Дмитрий Фрицлер: Вот и работаешь ты тридцать лет на кого? Дом, который вообще, если его так правильно немножко в финансах разобраться, можно за два-три года из своего кармана выплатить и построить. То, что он весом, как сказать. Цена вот этого телефона 10 евро допустим, в продукции всего лишь евро. Вот действительно, дом ставишь, и на него тратишь евро, допустим, вот тогда вот можно сказать, что вот этот дом за евро. А не так, что ты четыреста занял, а он у тебя пятнадцать всего лишь. Вот так вот люди себя загоняют вот в эту финансовую… И что в Германии: всё хорошо, там красивые окна... Вот загоняются, делаются финансовыми рабами и начинают зависеть, убивая в себе человека. В Германии на фирме, там все друг против друга, грызут, я здесь только деньги зарабатывать. Ну, опять же не все. Я работал на многих фирмах, там очень хорошо, между собой с коллегами всё. Но есть такие фирмы, где ты просто как биоробот нужен и бесчеловечные такие отношения.

 

Артём Войтенков: Собственно любая фирма, любой человек на любой фирме, это механизм, это часть механизма, это изначально так. Ну, с этим отдельный вопрос. Но частное государство Германия – это круто конечно. Частная фирма Германия, называется.

 

Дмитрий Еньков: Его стережёт оккупационная армия.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. У ментов разные карточки у каждой земли, потому что Bundesrepublik Deutschland это много областей. У них нет одной здоровой конституции. У них нет одного закона, они все должны согласовывать, решать это всё вместе там.

 

Дмитрий Еньков: В Америке такая же система.

 

Дмитрий Фрицлер: Вот. И Америка никакое не государство.

 

Дмитрий Еньков: Я даже помню фильмы, потом они перестали их показывать, американцы. Когда полицейский едет за преступником. Вот они едут по дороге, пересекают незримую границу штата, тот преступник останавливается, выходит из машины и этому там, всё, типа, не имеешь права, я на территории. А тот не имеет права, потому что это другой штат и всё.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Берлин и остальная Германия. Пожалуйста, это один штат, это другой. Часть Берлина: на улицу перебежал, всё и мент тебе ничего не может сделать.

 

Артём Войтенков: Что так и было? Убежал и всё?

 

Дмитрий Фрицлер: Ладно, я вам ещё одну штучку расскажу. В Германии есть такие, называются они Reichsdeutsche. Это люди, которые действительно знают, что юридически Германия всё ещё второй рейх, что третий рейх сдался, государство Германия не сдавался американцам и русским во время войны. А второй рейх до сих пор и остался, но оккупирован, так как народ не избирает новое правительство, потому что в этом не шарит, как правильно это всё нужно.

 

Артём Войтенков: Подожди, подожди, так Германия же подписала капитуляцию.

 

Дмитрий Еньков: Кстати, это интересный вопрос. Я когда читал там, кто подписывал капитуляцию, подписывали странные люди, которых мы не слышим вообще среди всех, кто при Гитлере.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Германия, народ не подписывал. Если у вас там, в России сейчас какое-нибудь движение нацистов сдастся, это же не значит, что Россия оккупирована, или сдалась вся Россия.

 

Артём Войтенков: А, понятно.

 

Дмитрий Фрицлер: Так же и здесь. Третий рейх сдался, генерал же не может отвечать за народ, это же разные вещи. Одно идеологическое движение, а это народ. Это разное. Государство и народ. Я имею в виду армия и государство, народ - это же разные вещи.

 

Артём Войтенков: Не, ну так можно договориться до того, что я тут живу, меня принудили российский паспорт получить, там это, это, это, и я к этому государству не имею отношения никакого. Но всё равно, любой человек – это…

 

Дмитрий Фрицлер: Я не юрист, но некоторые вещи я знаю. И также любой юрист в этом разбирается. Но, опять же, это должна быть ситуация такая, где приходится это пережёвывать, пересматривать, потому что многие об этом и не думают, и не хотят думать, потому что им удобно, потому что имеют что-то от этого. Из-за того, что американцы не давали в 45-ом, когда шла оккупация, и у людей не было уже поесть. Первое что они бомбардировали, вот эти вот склады продовольственные огромные, все немецкие фирмы. Все американские фирмы, огромные концерны на территории Германии почему-то выжили, даже ни осколочка не упало на эти территории. Вообще случайно, ну, если так разбираться.

 

И продовольствия когда не было, пошёл голод, люди были вынуждены принять этот конструкт, подобие того, что мы оккупированы. Оттуда это и пошло. Ну, все детали нужно уже конкретно разбирать и лучше бы это рассказал человек, который конкретно в этом разбирается, и как бы, себе проблем не наделать.

 

Артём Войтенков: Понятно.

 

Дмитрий Фрицлер: Это все знают. Все, кто в Германии начинают в правовые вещи нос совать, они все это знают, это не секрет никакой. Поэтому есть конкретные, серьёзные документы.

 

Артём Войтенков: Не секрет, что?

 

Дмитрий Фрицлер: Что действительно Германия не государство, и там уже и второе, и третье государство в государстве. У меня один знакомый вообще своё государство в государстве сделал, собрал. У него свои деньги там. На территории Германии больше ста разных денежных, ну вот, допустим, вот такие есть деньги.

 

Артём Войтенков: Что это? ENGEL , пятьдесят ENGEL. А что это за деньги?

 

Дмитрий Фрицлер: Вот такие деньги. Они вес имеют, как пятьдесят евро, один к одному.

 

Артём Войтенков: Это что? Немецкие деньги такие?

 

Дмитрий Фрицлер: Да.

 

Артём Войтенков: Номер стоит, бумага правда фиговенькая.

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, хватает для них, вполне хватает. Больше семисот мест в Германии принимают эти деньги.

 

Дмитрий Еньков: А вот это что такое за наклейки?

 

Дмитрий Фрицлер: Да это просто он сделал, чтобы ему сильно так не подделывали. Не так легко было подделать.

 

Артём Войтенков: А они, какой смысл имеют? Две третьих чего?

 

Дмитрий Фрицлер: Да они две третьих ничего не имеют. Вот это один к одному с евро, вот это пятьдесят евро. Семьсот мест в Германии принимают эти деньги, я могу их обменять на евро и евро на них.

 

Артём Войтенков: Семьсот мест – это семьсот городов или семьсот торговых точек?

 

Дмитрий Фрицлер: Торговых точек. В некоторых городах по несколько.

 

Артём Войтенков: А в чём смысл этих денег? Вот этих вот.

 

Дмитрий Фрицлер: Смысл денег в том, что, так как у Германии нет государства, так как там силовые структуры нелегальные, так как там правовое дело не работает, некоторые люди вынуждены просто искать альтернативу и выйти из этого положения, вот и начинают делать свои структуры, своё здравоохранение, свою финансовую систему, свои разные системы.

 

Артём Войтенков: Ну, то есть, получается, люди создают свои маленькие государства что ли?

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно

 

Артём Войтенков: А их не давят за это?

 

Дмитрий Фрицлер: Давят, конечно, стараются. Вот и своя юстиция у моего знакомого, кого я деньги показывал, у него есть своя юстиция.

 

Артём Войтенков: То есть, это деньги вообще лично человека какого-то?

 

Дмитрий Фрицлер: Не одного. А это определённое количество людей собрались, сделали государство.

 

Артём Войтенков: Написали конституцию?

 

Дмитрий Фрицлер: Конституцию свою написали.

 

Артём Войтенков: Что в Германии творится, просто слов нет.

 

Дмитрий Фрицлер: Открывайте глаза ребята. Открывайте глаза, это только ищущие находят, потому что об этом вообще не разглашается нигде громко. И всё это стараются уничтожить, не воспринимается. Единственное у них то, что сила на их стороне. То, что милиция просто берёт и силой это всё там уничтожает: избивают, садят, без всяких следствий, без всяких разборок.

 

Вот меня в прошлый раз, когда арестовали, вот возьмём последний раз, допустим, забрали с собой. Как только я сказал, пока вы мне… Они обязаны по конституции Германии предоставить свои имя и фамилию. Я им сказал, что пока вы мне имя и фамилию не предоставите, я разговаривать с вами даже не буду. Дальше это будет только бойня здесь. Имя, фамилия и один телефонный звонок. Чтобы я нейтральному человеку передал ваши имена и фамилии, а потом делайте со мной, что хотите, по своим, вроде бы как конституции, по закону. Как тут же они свернули моё дело, встали друг с другом, руки вот так спрятали и грудью вот так толпой меня выталкивали из милицейского участка.

 

Артём Войтенков: А почему не руками?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, потому что, если бы руками, то это они до меня дотронулись, и я имел бы право избивать их. Нельзя притрагиваться, короче, если ты не нарушил действительно чего-то серьёзного.

 

Артём Войтенков: А, то есть, полицейский не может тебя взять за шкирку, если ты ничего не сделал?

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Если не доказано, что ты виноват. Судья не доказал, допустим, что ты там убийца или маньяк, доказано, когда от судьи есть документ и печать, что ты что-то нарушил и они имеют право.

 

Артём Войтенков: Не, а что, если человек вот шёл и на улице витрину разбил, его что, за шкирку нельзя взять? Полицейский не может?

 

Дмитрий Фрицлер: Если разбил, и это видит, да. Но если ничего не сделал, просто так - нет.

 

Артём Войтенков: А, понятно.

 

Дмитрий Фрицлер: Опять же это со стороны юриста. Но они это делают, они на это не смотрят, они просто хватают, там. А здесь, они меня вот так все вместе выпроводили.

 

Артём Войтенков: Это цирк какой-то, когда полицейские вот так, руки за спину, выталкивают из полицейского участка.

 

Дмитрий Фрицлер: Да никто не верит этому. Действительно, там люди сидели в приёмной, они в шоке были. Вот с одной стороны приёмная и вот их зал, где принимают заявления, которые ты делаешь. А куда меня завели, там уже как тюрьма можно сказать. Меня пристегнули, держали связанным. И когда, давай меня выталкивать, сейчас получишь, получишь, я думаю, мне зайти надо было спереди, чтобы получить, и только они меня вытолкнули в комнату ожидания, сразу захлопнули за мной дверь.

 

Я стоял им в звонок звонил, пинал эту дверь, говорю: "Козлы, открывайте, давайте имена, хоть одно имя".

 Хоть на кого-то в суд-то подать надо. Потому что они меня помяли и мне до машины ещё бежать приходилось. Они меня с машины прямо это, ну, там мелочь вообще. Они взяли просто звонок выключили. И все люди сидели в шоке на это смотрели. Они просто были шокированы, что происходит.

 

Артём Войтенков: А почему они не могли сказать, иди отсюда, просто?

 

Дмитрий Фрицлер: Они и говорили: "Пошёл вон отсюда".

 

Артём Войтенков: А, не уходил?

 

Дмитрий Фрицлер: Они обязаны были в первую очередь предоставить свои имя и фамилии, кто тебя останавливает и зачем, почему, по какой конституции, по какому праву. Я же не юрист. Они обязаны объяснить, почему, зачем, мы тебя останавливаем для проверки документов или что-то. А не просто брать, избивать. А я просто защищался.

 

Артём Войтенков: А задержали за что?

 

Дмитрий Фрицлер: Я звонил по телефону.

 

Дмитрий Еньков: Во время управления машиной?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Но так как милиционер был молодой, в этот раз, я думаю было не заказное. Но меня ещё и так останавливали, целенаправленно. Останавливает, и вот чисто так, и так, и так.

Я ему: "Предъявите документы"

Он мне никаких документов не предъявляет. Вот. Был молодой, весь нервный, весь трясся, он испугался меня просто.

Я вылезаю, говорю: "Ребята, так и так, мне нужно документы сначала, имя и фамилия, а то я вас знаю, вы здесь лапши на уши навешаете, потом убегаете, я не знаю к кому мне обращаться. Так что, сначала вы мне обязаны по конституции".

Я его спросил: "Вы по-какому, вообще?"

Он: "Конституция"

- Хорошо. По конституции Германии?

- Да.

- Хорошо. Если по конституции Германии, такой-то параграф, там стоит, что ты обязан показать мне свой Amtausweis.

 

У него не было. У него один только Dienstausweis был, карточка фирмы. Пошло слово за слово, и просто он с ситуацией не справился, он ещё молодой, он был немножко напуган. И я не так повернулся, он за меня схватился, а не имел права, он меня отпустил, испугался, теперь он схватился, теперь он виноват. И я в этот момент разворачиваюсь, я хотел его с дороги, он на дороге стоял, прямо на проезжей части, типа отойдём в сторону. А теперь я от него как будто убегаю, он меня опять хватает, я его в этот момент отталкиваю, говорю: "Какое право вы имеете вообще меня трогать". Здесь подбегает его коллега, с другой стороны меня хватает. Он видит, что типа я его толкнул, хватает меня, давай там крутить. Пришлось им навешать, и они вызвали ещё подмогу, здесь это было недалеко. Там приехала ещё милиция, короче они все на меня напрыгнули, давай меня избивать, пинать. Только когда вот наручники щёлкнули, их только застегнули, вот тогда они меня начали уже по полной брать, типа.

 

Артём Войтенков: Что значит по полной брать?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, стараться боль тебе причинить. Ну, всё ещё в рамках, чтобы сильно не видно было. Ну и один из знакомых, мне повезло, что остановился на машине, увидел мою машину, остановился и на камеру это снимал. Вот, и потом поехали. Ну, это разборки только сейчас будут, потому что я уехал, мне некогда было. Так что, это доказывает, что милиция - это никакая не государственная структура, а это просто сила, держащая вот эту вот систему.

 

Артём Войтенков: Скажем так, служба охраны частной фирмы.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Так оно и есть. Менты – никто. У них нет ни документов, ничего. Останавливают тебя, законы сами не соблюдают. Я-то законы знаю, а они нет.

 

Дмитрий Еньков: Банда вооружённая.

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно, вооружённая банда. Просто вооружённая банда.

 

Дмитрий Еньков: Показывают же такую спокойную картинку, что в Германии никогда никаких волнений.

 

Дмитрий Фрицлер: Показывают кто?

 

Дмитрий Еньков: Ну, вообще, я по телевизору видел.

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, вот это всё. Вот это миф. Вот, поэтому, просыпайтесь, ищите, не верьте на слово. Но сейчас мы открыли сайты такие, что мы показываем настоящее лицо Германии, вот то, что я вам рассказал, это ещё ничего. Вот сейчас, вообще, если кто-то из Германии слушает, пусть они зайдут на сайт kriminalstaat.de допустим, или там куча сайтов, например на наш сайт зайдут, там куча линков на ещё сайты, которые каждый день закрывают. Где настоящее лицо, где мы всех банкиров, полицай-шефов, судей и многих юристов разоблачаем. Берём у людей интервью, как их надрали, кто за этим стоит, кто с кем связан, какой мент вместе с каким судьёй в одном доме живут, кто с кем из одной семьи, кто и судья и защитник.

 

Дмитрий Еньков: А вам кто эту информацию даёт?

 

Дмитрий Фрицлер: Люди и политики, которые уже не могут держать эту блевотину, вот, и дают просто интервью. Вот это вот настоящее лицо Германии.

 

Артём Войтенков: Вопрос в достоверности. У нас про Россию можно то же самое найти, столько роликов насмотреться.

 

Дмитрий Фрицлер: Но это мы делаем с именем и фамилией, и даже есть такие люди, которые ездят, фотографируют эти лица, адреса выставляют и полное, полное, где они сегодня работают, как и что и кто и зачем. И берут интервью у всех, замешанных в этом и полностью всё, с доказательствами, фактами, дела все копируют и всё это выставляют.

 

Артём Войтенков: Ну, то есть, всё можно проверить?

 

Дмитрий Фрицлер: Всё можно проверить. Большинство. Потому что, мы столько работы над каждым делом. И это всё не финансируется никем, нет никаких спонсоров, и поэтому насколько сами можем. У меня есть знакомые, там действительно живут и не знают: завтра проснутся или нет. Там вот настоящие вещи. Так как появился такой сайт, где вот такую информацию начали выставлять, всё больше и больше людей приходят и дают интервью, рассказывают, где, кто, как.

 

Где политик, допустим, просто вот дом себе купил и захотел на месте вашего дома сделать себе огород и как он вас оттуда. Как вы потеряете работу, вас засунут в психушку, дом у вас заберут, потому, что вы не смогли там что-то оплатить. Очень просто всё это делается, потому что все там, в городе между собой так схвачены. Зайдите kriminalstaat.de но это один из сайтов, сейчас вроде бы опять включен.

 

Я лично был на суде, где один из фармацевтов, по-русски, он официально заявлял: "Да, я продавал медикаменты врачам, психбольницам и аптекам, которые за два дня убивают насмерть человека". Официально он это продавал. И он, и врачи это знали.

 

Артём Войтенков: А другое применение этим препаратам было какое-то?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет.

 

Артём Войтенков: Это чисто для убийства?

 

Дмитрий Фтицлер: Да. С понтом, против чего-то, но убивало человека. Просто шёл сбой иммунной системы и просто человек… И там уже трудно доказать. Так как химлабораторий нет таких независимых, так как это всё частные фирмы и это прикрывается всё государством. И государство, скажем, судья в каждом городе и его банкиры стоят за этим, боятся об сказать, что это так или не так. Так как все живут в сказке, и никто себе представить даже не может, что это может быть как-то целенаправленно сделано. Вот.

 

Из моих знакомых, у кого погибли, умерли люди в больнице, из-за того, что там даже врачи что-то не то наделали, - я не знаю никого, кто бы подал в суд. Потому что люди до того затюканные, что вот так, другого выхода не было. Сегодня так же и по болезням. Многие люди умирают из-за болезни из-за своей глупости. То, что многие болезни излечимы, это может, не каждому громко кричат об этом, но если бы человек поискал, нашёл бы. А в Германии особенно очень любят все ходить к доктору, который тебе улыбается и для которого самое стрёмное, что может для него произойти, если ты будешь абсолютно здоровый. И он тебя медикаментами пичкает. И там всех стариков, в дом престарелых которых пихают, в том же числе русские немцы, ну ещё более-менее старается кто-то стариков своих удержать, но их так же спихивают в эти дома престарелых. Они конечно намного лучше выглядят, чем в России, но там человек гниёт, он умирает. И там уже стандарт, пихать в него как можно больше медикаментов, чтобы больше бабла срубить, что пока он там.

 

Артём Войтенков: За это деньги берут, или государство за это платит?

 

Дмитрий Фрицлер: Государство, но это же в первую очередь, из твоих денег.

 

Артём Войтенков: Из налогов. Ну, для того оно и существует, хотя как выяснилось, уже и государства нет.

 

Дмитрий Фрицлер: Им выгодно как можно больше содрать налогов, и отчитаться: вот мы же на это тратим, на это тратим. А все просто рабы, работают.

 

Артём Войтенков: Дмитрий, а ты сказал, что в девяностых годах, как расшифровывается. Ещё раз?

 

Дмитрий Фрицлер: Bundesrepublik Deutschland.

 

Артём Войтенков: А вот эта фирма Bundesrepublik Deutschland разрушилась и что вот вместо неё стало?

 

Дмитрий Фрицлер: Ничего не стало. Вот такой конструкт. Они так и держат дальше.

 

Артём Войтенков: Ну, а вот документ, он же подписан фирмой Bundesrepublik Deutschland?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну да, а юридически она исчезла.

 

Артём Войтенков: А где найти подтверждение, ну, как это было видно, что она исчезла?

 

Дмитрий Фрицлер: Есть множество подтверждений, но, опять же, не всё перед камерой. Это на уровне государства.

 

Артём Войтенков: А что произошло, почему она исчезла?

 

Дмитрий Фрицлер: Она разрушилась финансово.

 

Артём Войтенков: То есть, Германия фактически, это фирма, потерпела банкротство, так?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, да. Но, опять же, не только банкротство. Там столько много законов, которые убрали. Для государства нужна определённая структура. А там эту структуру разрушили, что она просто исчезла. Там определённые контракты были с сорок пятого, которые тоже заканчивались. Вот, допустим, есть такой контракт между Америкой и Германией, то, что СМИ Германии до 2099 года принадлежат американцам. Вот. Поэтому, до 2099 года в немецком телевидении, ты ничего не увидишь, что может противоречить как-то Америке. Если иногда кто-то, вот из моих знакомых, кто там работал раньше репортёром, или как говорится, если о чём-то нечаянно заикались, то их тут же вышвыривали с работы.

 

И такие сегодня здесь в России много интервью дают, и наше телевидение там берёт у них интервью, которые действительно рассказывают. Я даже лично знаком с человеком, который работает на одну большую компанию. Информацию он привозит, выдаёт её этой компании телевизионной, определённому каналу, отдаёт там сто процентов материала. А те там вырезают и исковеркивают так, что там смысла почти нет и там буквально один-два процента от той информации, что он дал.

 

Единственно - все свои законы они пробивают только силой. И нарушают сами полностью конституцию, садят людей в тюрьму, это я могу на своих знакомых вам подтвердить, что нарушают абсолютно всё. Есть множество видео, это доказывающее, что мы ходим в эти государственные учреждения. Всё-таки скрытой камерой это всё снимаем, выносим скрытно всё. Всё документируется и это и есть факты. И тогда и видишь. Германия – сказочная страна. Я же говорю, людей специально так воспитывали поколениями, чтобы они вообще не докопались до сути. Они видят все шансы только за Россией, что если Россия их оттуда не спасёт… Вот, допустим, на канцлера Меркель уже не раз подали в суд.

 

Артём Войтенков: Кто и за что?

 

Дмитрий Фрицлер: Наши люди, которые доказали, что она действительно не раз уже нарушила конституцию конкретно, серьёзные вещи, очень сильные вещи. А нет такой структуры, которая бы её арестовала. Допустим, ещё такой очень интересный момент есть. Двадцать третьего или двадцать пятого октября 2011 года Высший суд Германии сказал, что Меркель регирунг, то чем заведует Меркель сама, - нелегальный. И то, что все выборы с 45-го года до сегодняшнего дня противоречат юстиции. (примечание: финансовый директор 'Bundesrepublik Deutschland gmbh finanzagentur')

 

Артём Войтенков: То есть, это принято Верховным судом Германии.

 

Дмитрий Фрицлер: Высший самый Верховный суд Германии это ещё раз сказал. Но в СМИ это так - что-то там неправильно и всё. Народ до того прозомбированный, что даже никто в это не врубился. И нет судов, где мы бы могли вот это всё выставить. И действительно есть суды определённые. Приходишь туда:

"Ну, что ты хочешь?"

"Мы хотим на это подать в суд"

Они говорят:

"А не мы за это отвечаем. Вы не правильно пришли"

"А к кому?"

Они не говорят к кому. Нет. Хорошо. Идёшь к другому:

"Мы тоже нет, мы тоже нет".

 

Они перепихивают и туда-сюда толкают. Нет такого суда, где ты по определённой вещи мог бы судиться. Ты приходишь, им подаёшь, они растянут это на пару лет, а потом: "Не мы за это отвечаем".

В другой подаёшь, опять оно тянется несколько лет. И вот так вот.

 

Артём Войтенков: А вот это решение Верховного суда, о том что.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, я могу сказать, кто и когда это сделал.

 

Артём Войтенков: Нет. А его можно найти в интернете на официальных германских сайтах?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет. Они же многие законы, если стирают, они просто убирают их. О них ничего не говорится. Вот допустим, параграф 23, который говорит: Германия – это вот эти границы. Это параграф 23.

 

Артём Войтенков: Конституции?

 

Дмитрий Фрицлер: Конституции, да. Параграф 23 говорит, конституция Германии работает на вот этой границе. Там описана вся вот эта граница Германии. Они взяли, параграф 23 вычеркнули, нет, всё. Эта конституция, она вроде бы есть, но где она работает? Где? На самолётах и на кораблях. Потому что это интернациональный такой вот закон, что конституция на кораблях и на самолётах - да, но территории нет. Параграф 23 вычеркнут из конституции, убирает её границы, у неё нет границ. Она вроде бы конституция как бы и есть, но соблюдается только в одностороннем порядке, против народа. Но, судьи, если по конституции взять, они обязаны тебе то-то предъявить, Они этого не делают вообще. И суд должен быть правовой. Потому что, у нас в суд приходишь, это от государства судья должен сидеть, а он там какая-то частная личная фирма, и без документов. Поэтому я и говорю, мы даже суды срываем все.

 

Артём Войтенков: То есть, вы приходите, говорите судье: "Предъявите, пожалуйста, документы". А он не предъявляет.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. А у него нет их, и не было никогда. Ни у ментов, ни у судьи, ни у кого нет.

 

Артём Войтенков: Что, они без документов, что ли?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Вот с карточкой, с такой же. Но она нелегальна по конституции.

 

Артём Войтенков: А, то есть он показывает вот этот якобы немецкий паспорт.

 

Дмитрий Фрицлер: Не паспорт, а тоже карточку Dienstausweis . Они даже когда показывают, пальцем закрывают это.

 

Артём Войтенков: Значит, получается, они показывают карточку не государственного служащего, а служащего компании.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно.

 

Артём Войтенков: И пальцем закрывают, чтобы не было видно.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Потому что, ещё очень важно. Каждый мент отвечает двести пятьдесят тысяч евро своего личного состояния за каждое своё деяние. Он подписал такую бумагу, что если он хочет быть ментом, он отвечает двести пятьдесят тысяч своего личного состояния за каждое своё действие.

 

Артём Войтенков: Непонятно, что это значит.

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, допустим, если он мне выбьет зуб. До двухсот пятидесяти тысяч он со своего личного кармана.

 

Артём Войтенков: Платит штраф?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Не штраф, а мне платит.

 

Артём Войтенков: Возмещение убытков.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Правильно, и они вот это обязаны подписывать, так как они не государственная структура, они отвечают за себя сами. Поэтому они никогда тебе свой адрес и не покажут. Потому что, если тебя мент останавливает, он лично отвечает за эту ситуацию. Он лично, никакое не государство, не милиция, он. Поэтому он и боится показать свой адрес, потому что ты в суд подаёшь именно на него, как на личность.

 

Артём Войтенков: Самое интересное, что получается: полиция, якобы государственные судьи, они же всё это знают и понимают прекрасно.

 

Дмитрий Фрицлер: Не все. Я же говорю, туда же берут потенциальных дохляков. Но те, кто понимает, вот у меня было такое, с моим другом. Он говорит: "Да, ты прав. Но у нас оружие". Это сказка.

 

Дмитрий Еньков: Это тоже нелегально.

 

Дмитрий Фрицлер: Германия – огромная сказка. И все, кто там в теме, они что-то от этого имеют, пока корова доится, они её доят. Народ же не бунтует. Вы же говорите: "Германия прекрасна" Да, в Германии всё прекрасно. Приезжайте, садитесь на пособие, живите. Но, при том, не соблюдаются ни права человека, они только односторонние. Паразитируют.

 

Артём Войтенков: А как же так, ведь сейчас говорят всё больше и больше, это далеко не секрет, что Евросоюз, это проект Германии, ну и Франции.

 

Дмитрий Фрицлер: Хорошо. Если вы туда хотите копнуть. Хорошо.

 

Артём Войтенков: А как же вот эта слабая Германия, которая вообще не государство, оно тянет весь Евросоюз?

 

Дмитрий Фрицлер: А кто там живёт, в Германии? Кому принадлежит Германия, кому принадлежит Евросоюз?

 

Артём Войтенков: Ну, считается, что Евросоюз – это объединение европейских государств.

 

Дмитрий Фрицлер: Кто его сделал?

 

Артём Войтенков: Европейские государства.

 

Дмитрий Фрицлер: Вот и всё. В теории.

 

Дмитрий Еньков: Это английский проект.

 

Дмитрий Фрицлер: А ничего не слышали об американской унион? О Норд-Корейской унион?

 

Артём Войтенков: Нет.

 

Дмитрий Фрицлер: Ну вот. Это уже конкретные вещи опять же нового закулисного, ну слово не буду говорить, чтобы зрители не испугались.

 

Дмитрий Еньков: Формально же Англия тоже член Евросоюза, только валюту она не приняла, конституцию евросоюзную не дали принять.

 

Дмитрий Фрицлер: Это как раз и есть рычаг, один из рычагов, который гоняет этот Евросоюз. Вообще, там в Германии есть две структуры. Одни, которые под НВО подстраивается, а другая структура под четвёртый рейх.

 

Артём Войтенков: Что такое НВО?

 

Дмитрий Фрицлер: А, это на немецком, а на вашем НМП, или как, новый мировой порядок.

 

Артём Войтенков: А четвёртый рейх – это что?

 

Дмитрий Фрицлер: А это другая структура. Они хотят чисто германскую структуру.

 

Артём Войтенков: Евросоюз – это проект чего? Вот этого мирового порядка, или именно Германии, как четвёртого рейха?

 

Дмитрий Фрицлер: И тех и тех. Эти одно хотят, те хотят другое, но сейчас они всё больше и больше к одному. Потому что примерно у них есть некоторые вещи одинаковые, а есть и неодинаковые. Ну, вообще, они хотели бы под Германию подмять весь Евросоюз, да. Но Германия все года держалась только за счёт бесплатного на девяносто пять процентов топлива, которое получала из России.

Артём Войтенков: Все года в смысле, своего развала СССР.

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, вот когда наши первые контракты пошли насчёт газа и нефти. Вот когда пошли первые контракты из России.

 

Дмитрий Еньков: Ну, когда газопровод построили первый.

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, да.

 

Артём Войтенков: Построили то ещё во времена СССР.

 

Дмитрий Фрицлер: Вот тогда там и пошло. Вот это и держало марку так крепко, потому что любому государству девяносто пять процентов подари горючего, и оно будет очень твёрдо стоять на своих ногах. Если сегодня в каждой квартире в Германии своё отдельное отопление и всё такое.

 

Артём Войтенков: Получается, что успехи и хорошая жизнь в Германии только потому, что они просто тупо бесплатно берут у нас.

 

Дмитрий Еньков: Просто надо расшифровать, откуда девяносто пять процентов берётся.

 

Дмитрий Фрицлер: Бедная Россия, нет денег, запрашивает у богатой Германии, займите нам денег. Те - хорошо, у нас их много, под большие проценты, пожалуйста. Ну, они занимают не у Германии, а у Дойчебанка, который принадлежит не Германии. Занимает определённую сумму, на разработку своей ненужной земли. Теперь, закупаются трубы, закупается оборудование дорогое в Германии, инженеры обучаются, технику, бурильщики приезжают, на нашу землю бурят, сверлят, мы их оплачиваем, чтобы они эту технологию свою здесь продвинули. Они начинают качать нашу нефть за почти бесценок, туда, себе. Мы платим им кредиты, которые никогда не кончаются, а всё больше и больше растут, мы платим за технологию, за то-то. Выходит, что мы больше в минусе. Мы только с 2004-го или когда мы начали хоть что-то получать за наше…

 

Артём Войтенков: Было же соглашение о разделе продукции, когда американцы просто тупо всё забирали.

 

Дмитрий Фрицлер: Вот именно в 2004-ом оно всё изменилось. Теперь, оно всё качается в Германию, отдаём там проценты за кредиты, туда-сюда. А у Германии какие расходы? У Германии расходы на свою технику, единственное, что из-за этого эти пять процентов вот этой нефти от дохода. Вот, он девяносто пять на дурняк получают.

 

Артём Войтенков: Евгений Фёдоров объясняет это всё проще. Германия, как часть Евросоюза, печатает свои евро, а мы просто тупо за эти евро отдаём нефть.

 

Дмитрий Фрицлер: Это сегодня, после того, как Путин сказал: "Так, слушайте ребята, давайте мы эти контракты переделаем или что".

Они тут же ему простили все долги: "Да, Вов, давай мы там долги забудем, короче, всё и замяли".

А в Германии: "Как? Этому русскому, блин, Ваньке здесь, КГБшнику, блин, долги прощают? Бедненькая Германия".

Никто же не заикнулся, что они на халяву это всё получали. А тут они сразу все долги забыли. Да мы их спишем.

 

Артём Войтенков: Забыли за что? Что произошло?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, когда Путин захотел за нефть деньги, они ему простили сразу. Он был в Германии, и решили ему простить все вот эти долги. А в Германии, там они были вообще ошарашены, как вот вы это всё.

 

Дмитрий Еньков: Простить долги, чтобы он цены на газ не менял? Но цена на газ существует как бы официально, её можно найти.

 

Дмитрий Фрицлер: Да не цены. Он закон изменил, что мы за это начали что-то иметь. С 94-го года, когда мы начали за газ что-то получать. Телефон, прослушка, это вполне норма. Прослушивать телефон. Вот у меня один знакомый работает, спецназ немецкий. Вот он просто для прикола. Любой номер. Батарейку вставляешь и можно прослушать. Выключенный телефон, просто батарейку вставил - всё, уже слышно.

 

Руслан Самойлов: Это в любом телефоне сотовом?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. На старых нет, таких, деревянных может быть.

 

Денис Ганич: Подождите, как это батарейку вставил, я не пойму.

 

Руслан Самойлов: Ну, сейчас в принципе нас можно слушать через телефон.

 

Дмитрий Фрицлер: Сейчас да. Ну, вот даже если выключен, я нажимаю на красную, но батарейка торчит, всё равно прослушивают.

 

Денис Ганич: То есть, телефон выключен, можно прослушать?

 

Артём Войтенков: Пока у телефона есть аккумулятор, с ним можно прослушать. Неважно, включен он, выключен.

 

Руслан Самойлов: То, что в кино это показывают.

 

Дмитрий Фрицлер: Это вибрации, они уже делают из них звук. Я не говорю про лазер со стекла и всё такое, считывают. Это вообще легко.

 

Денис Ганич: И там это практикуют всё у вас?

 

Дмитрий Фрицлер: Ну, это нормально. Никаких секретов в этом нет.

 

Денис Ганич: Прослушки, даже я вот знаю, надо там разрешение суда, например, у нас в России, чтобы там прослушать что-то.

 

Дмитрий Фрицлер: А если суд заодно? Если менты заодно с банкирами, то кто против них? Это одна система. В Германии одна система. Там банкир живёт случайно в доме главы ментов. Глава ментов там женат случайно на судье города. Та допустим столько-то людей вставила туда там в судебный аппарат, как говорится, в судебный аппарат. Там друзья все. Они встречаются, в гольф поиграть, такие самые мощные фирмы и шефы. Вот эти люди всегда в одном обществе. И вот эта верхушка, она и держит всё быдло города. Эти между теми. Поэтому у них и разная и форма разная у ментов, и карточки разные.

 

Руслан Самойлов: А промышленность, вот автомобильная, допустим.

 

Дмитрий Фрицлер: Всё лично. Со всего дохода, всё, что делает Германия в плюс: восемьдесят пять процентов уходит напрямую за границу. Пятнадцать процентов из них: десять - оплачиваются дороги, вот это всё социальная сеть, и пять процентов получает вот эта верхушка, чтобы вот это быдло держать.

 

Руслан Самойлов: Быдло ты имеешь в виду население, народ? Это они так считают?

 

Дмитрий Фрицлер: Народ, да конечно. Так материально вроде бы всё есть, но оно всё не Германии принадлежит.

 

Руслан Самойлов: Просто на территории Германии расположено. И снаружи выглядит как локомотив Европы.

 

Дмитрий Фрицлер: На территории Германии расположено. Правильно.

 

Руслан Самойлов: Но это только снаружи. Только упаковка.

 

Дмитрий Фрицлер: Только упаковка. Нет вот, даже когда люди платят тридцать лет, расплачиваются за свою землю, кредиты, всё. Нет ни одного документа, где стоит, что это твоя личная частная собственность.

 

Руслан Самойлов: В Израиле, благодаря вот этому мифу, то, что было убито восемь миллионов евреев, говорят, что выплаты делает Германия Израилю.

 

Дмитрий Фрицлер: Конкретно, с каждым днём всё больше и больше растёт.

 

Руслан Самойлов: Ну, это не миф, да?

 

Дмитрий Фрицлер: Это не миф. Вообще-то не убито. И есть тому сотни и тысячи доказательств. Даже не имея доктора, профессора титула, можно простым фактом проверить. Но я опять же, перед камерой лучше это не говорить, потому что у меня много есть, друзей сидят за это. Хотя закон разрешает об этом говорить. Разрешается обсуждать, наконец-то теперь опять можно обсуждать, но они просто силой…

 

Артём Войтенков: А раньше было запрещено законодательством?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Это было на уровне закона, даже пару лет назад ещё запрещено вообще об этом заикаться холокосте. Самые простые факты. Допустим, возьмём даже эту газокамера называется, где газом их травили. Во-первых, она построена была после войны, во-вторых (это факт), стройматериал был закупочный, фирмы, которые нанимались это строить помещение, – это уже было после войны. Интересно. Хорошо, закроем глаз. Дальше.

 

Артём Войтенков: Для чего же она строилась, если она строилась после войны? С какой целью она тогда строилась?

 

Дмитрий Фрицлер: Чтобы придумать эту сказку.

 

Артём Войтенков: А вот так вот.

 

Руслан Самойлов: Вот этот миф?

 

Дмитрий Фрицлер: Это была стратегия. Этот миф. Я могу вам множество документов показать, которые придумывали уже за много лет до войны, что должно, сколько должны они жертв принести своего народа.

 

Руслан Самойлов: Сколько ежегодно Германия выплачивает за этот миф об якобы убитых миллионах евреях?

 

Дмитрий Фрицлер: Огромная, очень огромная сумма. Я не знаю, сейчас с головы так прямо не могу сказать, но я могу это всё найти – это не секрет. Огромная просто сумма.

 

Руслан Самойлов: Благодаря этому мифу это уже сколько почти получается?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, благодаря этому мифу вообще, можно сказать, большинство этих семей, которые с понтом пострадали от холокоста, они живут на эти пенсии. Это огромные суммы, можно всю жизнь отдыхать. И тысячи тех же самых людей, которые с понтом пропали в то время: эти людей тысячи, которые дают интервью, говорят: "Нет, я живой. Я живу на пособие, которое из Германии получаю. Мне сказали, чтобы я молчал".

 

Это всё полностью, они фильтруют конкретно информационное поле Германии.

 

Такой факт. Даже не секрет. Русские, когда захватили Берлин, вот эту непробиваемую броню Берлина прошли, зашли туда, они взяли в плен пять тысяч евреев. Откуда они взялись? В самое вот, в сорок пятом, когда они зашли в Берлин, взяли в плен пять тысяч евреев. Нет, в городе, нормально. В некоторые дома заходят, музыка играет, в барах сидят, как будто война, с ними ничего нет: "А, что пришли русские, всё-таки пробились, ну ладно". Всё. Арестовали, поименно всех расписали, кто: имя, фамилия. Это и есть те, кто войну и делали.

 

Руслан Самойлов: Говорят, же богатых евреев Гитлер не тронул, он трогал в основном бедных.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, их вывозили, всячески оттуда вывозили. Конечно, Израиль ведь оттуда и появился. Если мы возьмём просто список тех, кто прибыл в эти лагеря в Израиль за время войны, и возьмём список, кто прибыл в Америку. Фамилия Шульц пропала, допустим, в Германии в холокосте: такая-такая дата рождения, такие-такие дети, столько-столько лет. Буквально три месяца позже появляется в Америке фамилия Шольц с теми же самыми детьми, те же самые даты рождения даже. Это что такое? Здесь пропадает. Просто в Америке появились.

 

Артём Войтенков: А кто исследовательскую работу делал?

 

Дмитрий Фрицлер: Это тысячи докторов, профессоров Германии. Есть даже (о нём очень замалчивают, даже суд был) один из писателей (я забыл, как называется книга), книгу написал, что холокоста не было в Америке, и они же его начали судить сразу: "Ты что, против холокоста?"

 

В Канаде они растянули этот суд. Они же растянули его на восемь лет. И через восемь лет он полностью суду доказал, и суд это признал. Он простыми фактами, просто взял такие документы - кто в СС служил. Из них сто сорок четыре тысячи были евреи. Взять эти сто сорок шесть тысяч. Это у кого, не у всех эсэсовские были, но только у эсэсовцев.

Кто кого там убивал?

 

Руслан Самойлов: Получается, как сейчас в России весь крупный бизнес – юрисдикция зарубежная, так и Германия получается – весь крупный бизнес также зарубежная юрисдикция?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, у них принадлежит немцам… Эти все фирмы, все самые большие фирмы даже у нас в городе, они принадлежат все Америке. Даже если новая какая-то вырастает фирма, её скоро…

 

Денис Ганич: Подождите, а "БМВ", "Мерседес"? Вот эти концерны?

 

Дмитрий Фрицлер: Никогда немецкими не были.

 

Руслан Самойлов: "БМВ" и "Мерседес", да?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно, только на словах. Немцы это делают, немецкая голова, немецкая мысль, но деньги кассируют не немцы, и не на немецкое благо оно идёт.

 

Денис Ганич: То есть также юрисдикция у них зарубежная?

 

Дмитрий Фрицлер: Но сегодня "Мерседес" тоже не "Мерседес". Там половина китайского, половина того же самого же. Просто пропаганду о нём не говорят, а "Мерседес" ещё хуже гниёт, чем "Опель" в своё время.

 

Руслан Самойлов: Хуже сейчас стал, я слышал, "Мерседес".

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно, каждый второй "Мерседес" пригоняют красить, перекрашивать.

 

Руслан Самойлов: На эвакуаторах даже в Москве много вывозят. Я сколько раз общался с водителями.

 

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно, плох в последнее время "Мерседес" стал. "БМВ" – так, более или менее, "Ауди" держится ещё. Но "Ауди" больше название, чем машина.

 

Руслан Самойлов: А с чем связано? С тем, что вот именно в Китае стали производить?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно, конечно, и нет специалистов. В Германии проблема со специалистами.

 

Руслан Самойлов: Да, ну и кредитно-финансовая система тоже работает.

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно.

 

Артём Войтенков: А кому же принадлежат вот эти "Мерседес", "БМВ", или непонятно?

 

Дмитрий Фрицлер: Как сказать? Вроде бы как немцам, но на самом деле это просто фамилии у них некоторые немецкие.

 

Руслан Самойлов: Управляющие просто.

 

Артём Войтенков: Есть управляющие, а есть хозяева, а потом это же акционерные общества…

 

Дмитрий Фрицлер: Сами хозяева. В Германии очень трудно найти хозяина. Там если даже идёт какая-то проблема, допустим, с судом, ты хозяина не найдёшь. Всегда будут вышвыривать самых простых снизу.

 

Артём Войтенков: Дмитрий, возвращаюсь к производству. Почему в Германии нет, как ты говоришь, своих толковых работников?

 

Дмитрий Фрицлер: Там сейчас повторяется ситуация, которая была когда-то в 90-х в России. Они тиски зажимают. Светлые головы понимают.

 

Допустим, есть люди, которые работают из чести, из совести, у них просто получается, потому, что это уровень их развития позволяет им держать какой-то бизнес. Они понимают: дальше это не идёт уже. Мне приходится врать, мне приходится клиентов обманывать.

 

Допустим, моя мастерская держится в основном из-за того, что я просто клиентам честно... Я машину загоняю, я говорю: "Смотрите, у вас вот это-это сломано, вот так нужно ремонтировать", – и говорю, сколько это стоит. Я беру цену закупочную мою, плюс там что-то накладываю, говорю: "Вот это, пожалуйста". Никаких секретов. Этот клиент всегда будет приезжать.

 

А если ему приходят, ему там лапшу на уши навешали, вот там это, на всякий случай больше сумму говорят, чтобы потом если вдруг – всё ещё остаться в плюсе.

 

Артём Войтенков: Раскручивают клиентов в автосервисе?

 

Дмитрий Фрицлер: Ещё как. Конечно, все официальные большие концерны только за счёт этого и живут – лапшу на уши вешают.

Поэтому, я ещё тогда сильно об этом не задумывался. Вот один из моих знакомых учился. Он выучился на: водопровод проводит, отопление и всякое такое. И он тоже (мы здесь выучились только) и он начал другое что-то.

Я говорю: "А что ты перешёл, работу то?"

Он говорит: "Мне приходится врать. Я не хочу врать".

Я говорю: "Как врать?"

"Ну, вот два метра трубы в стену вставил, а писать надо пять. Я стараюсь честным быть, а у меня проблемы с шефом".

 

Бросил работу, пошёл на другую работу. Конечно, есть люди не разумные, они говорят: "Такая у меня работа". И они ради своего личного блага, собственных личных интересов идут на уничтожение других. Осознанно. Это не случайно, а осознанно.

 

Ладно, допустим, в милицию идут. Раньше это были патриоты, за Родину, а сегодня? Ты же прекрасно знаешь, что это мордобойство, и идти просто против своего же народа. Даже возьмите армию НАТО, они только за деньги держат вот это всё, поэтому Америка…

 

Денис Ганич: Насколько я знаю, в Германии около двухсот баз НАТО.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, как минимум. Конечно.

 

Денис Ганич: Двести баз НАТО в Германии. Военные базы.

 

Дмитрий Фрицлер: У нас в Германии сто сорок тысяч офицеров русскоязычных, готовых воевать против России.

 

Руслан Самойлов: Сто сорок тысяч офицеров?

 

Дмитрий Фрицлер: Офицеров.

 

Денис Ганич: Чьи? Откуда они там взялись?

 

Руслан Самойлов: Наёмные.

 

Дмитрий Фрицлер: В Германии вся армия – наёмники. Германия оплачивает.

 

Денис Ганич: Призыв же уже отменили.

 

Дмитрий Фрицлер: Уже давно отменили. Там это как работа, работа – наёмник. Рулится Обамой, оплачивается немецким народом.

 

Денис Ганич: У Германии есть своя армия? Есть же, Бундестаг?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, Бундесвер. Она вроде бы как считается, но на самом деле ею рулит не Германия, ей рулит вроде бы как Европейское Union. Но Европейское Union, мы знаем, кем она создана, так что…

 

Немцы не хотят, армия против, допустим, идти в Афганистан, но их никто не спрашивает, их просто везут. И также они, если против что-то профинансировать, их не спрашивают, им приказывают это. Потому что и канцлер, она же тоже не свободная. Канцлер-пакт, или канцлер-акт, подписанный в Америке, где ей чётко говорят, что она может, что она обязана, что ей нельзя.

 

Денис Ганич: Есть такой документ.

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно.

 

Артём Войтенков: А сколько вообще численность английских и американских войск НАТО в Германии?

 

Дмитрий Фрицлер: Не знаю, но очень много.

 

Артём Войтенков: А какое количество где-то в каких-то городах стоят?

 

Дмитрий Фрицлер: Скажем так, в каждом втором городе есть база, которая отвечает за какой-то район.

 

Артём Войтенков: В каждом втором крупном областном центре или же имеются в виду районные?

 

Дмитрий Фрицлер: В каждом большом городе по любому, но и такие меньше города – там тоже.

 

Денис Ганич: Там войска НАТО?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, там чисто английские и американские войска. Английские и американские. Пол Германии английских, пол – американских.

 

Денис Ганич: Неужели населению, народу Германии, простым людям нравятся базы американцев, англичан на их территории? Тем более там их не одна, не две, не три, а двести с лишним.

 

Артём Войтенков: Там же пропаганда.

 

Дмитрий Фрицлер: Пропаганда идёт. Телевидение Германии принадлежит американцам до две тысячи девяносто девятого года, поэтому там американская пропаганда только идёт. Там показывают американскую технику, что это высшая техника. Там показывают американские фильмы, такие, что там самые суровые, самые мощные мужики - это американцы.

 

Там идёт вот эта пропаганда проамериканская такая, что в Америке хорошо живётся. И люди живут в сказке, им удобно это.

 

Социальная штука, она хорошо развита, что даже любой бомж каждый день в любое место, в любой город приходишь, если захочешь, в течение суток можешь получить обставленную квартиру.

Любой бомж может идти карточкой снимать каждый день тридцать евро.

 

Артём Войтенков: Это кредит?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, ты заходишь, говоришь, что ты бомж, тебе делают карточку. Чтобы ты не тратился за раз всю сумму, а только по тридцать - по сорок она тебе выдаёт в день.

 

Артём Войтенков: Это социальное пособие выдаётся так.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, чтобы тебе пожрать, там это… Тебя в каждом городе и вкусно накормят, и есть где переночевать, помыться, постираться, позвонить по телефону, зайти в интернет. Это есть в каждом городе.

 

Артём Войтенков: Бомжи живут лучше, чем у нас пенсионеры.

 

Дмитрий Фрицлер: И даже если без всяких документов берешь рюкзак, заходишь, говоришь: "Я просто проезжий через ваш город", – и тебе просто перечисляются восемнадцать евро в день. Если как проезжий, без всякого предоставления каких-либо документов. Это платится в течение пяти дней, потом ты должен уже в другой город идти.

 

Руслан Самойлов: Получается, а почему американцы вообще позволили так повысить социальный уровень чуть-чуть повыше? Наверное, потому что территорию используют для промышленности?

 

Дмитрий Фрицлер: Чтобы сказку эту, миф чтобы не развеять. Корова доится, поэтому там и налоги такие огромные.

 

Руслан Самойлов: Поэтому и разрешено.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, чем больше она растёт, тем выше налоги. Вообще вот так народ вроде видит, вроде бы нам лучше, чем другим. А какой ценой?

 

Руслан Самойлов: Понятно.

 

Дмитрий Фрицлер: Во-первых, это манипулирование мышлением человека, навязывание неправильных фальшь ценностей, абсолютно полузомби.

 

Руслан Самойлов: То есть всё ради упаковки этой.

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно, всё только красивая упаковка. Народ ценности настоящие человеческие начинает забывать и живёт уже уровнем животного, инстинктами своими, удовольствием, удовлетворением вот этих удовольствий.

 

Вообще это вот сбор: собрали немножко мы здесь фактов с конкретными доказательствами к ним, где это можно просмотреть и где это можно найти. К этому ещё сайты в интернете, которые они стараются каждый день закрыть, но появляется множество людей просыпающихся, которые новые сайты открывают.

 

Денис Ганич: Что-то типа WikiLeaks?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, побольше. Потому что тысячи и тысячи людей над этим в Германии работают, чтобы вот это всё распространять. Потому что в информационной войне выигрывает тот, кто стоит у истоков информации.

 

Поэтому здесь в первую очередь лучше станет, только когда человек начнёт информироваться, когда человек начнёт сам.

 

Поэтому здесь такие факты, которые человек в первую очередь должен сам проверить, ни в коем случае не верить ни мне, ни нам или ещё кому-то. Должен сам проверить.

 

Артём Войтенков: То есть это предназначается для немцев?

 

Дмитрий Фрицлер: Это предназначается для немцев и для того, чтобы развеять русскую сказку о Германии. И вообще не только Германии, Европы. Потому что если Германия более или менее такая самая красивая страна в Европе, то если, зная вот это, вы на другие страны в Европе вообще смотреть не будете больше.

Это конкретные вещи. Допустим, здесь стоит первое: "Ваша машина не вам принадлежит, смотрите, на немецком называется Kraftfahrzeuge Schein или Kfz-Brief, подпункт C4c стоит под именем: Der inhaber der nicht als fahrzeugs ausgewiesen – тот, кому принадлежит эта машина, он не является её хозяином.

 

Артём Войтенков: А что это в переводе значит?

 

Дмитрий Фрицлер: В пункте C4c стоит под именем. Вот документы ваши от машины, а под именем стоит Der inhaber der nicht als fahrzeugs ausgewiesen. Это тот, кому принадлежит эта машина, он не является её хозяином.

 

Артём Войтенков: То есть это в паспорте техническом, средство, грубо говоря, по-русски это так называется.

 

 

Дмитрий Фрицлер: В Германии два документа от машины: это то, что возишь с собой, как техпаспорт, наверное, называется, и один, который у тебя лежит дома, само письмо. Вот в обоих стоит под пунктом C4c, что машина не твоя.

А чья тогда? Вопрос, да?

 

То, что вы обслуживающий персонал фирмы, а ни в коем случае не гражданин. Смотрите на ваш personalausweis. Не Personen, а personalausweis.

 

Артём Войтенков: А вот разница между этими двумя словами – persone и personal?

 

Дмитрий Фрицлер: Один – persone, а другой – personal. По-русски тоже persone и personal - разные же слова? Так же и здесь.

 

Артём Войтенков: То есть персона – это личность, человек, а персонал – это просто.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, что вы не личность, а что вы – personal. Чей personal? Хорошо.

 

Артём Войтенков: То есть это в немецком паспорте так написано?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, в каждом паспорте немецком. С понтом паспорта.

На самом деле это не паспорт, а это внутренняя какая-то бумажка. То, что в этом Bundes personalausweis – это то, что немецкие в Германии думают, что он как бы паспорт, там даже герб орёл не немецкий.

 

Артём Войтенков: Где? В Паспорте?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Вот этот орёл.

 

Денис Ганич: Который внутри?

 

Дмитрий Фрицлер: Этот орёл – это не немецкий орёл.

 

Артём Войтенков: А какой мы за основу орёл можем взять, орёл немецкой Германии до сорок пятого года?

 

Дмитрий Фрицлер: Да.

 

Артём Войтенков: Его же отменили как бы?

 

Дмитрий Фрицлер: Кто отменил, где отменил?

 

Артём Войтенков: Победители.

 

Дмитрий Фрицлер: Дело в том, что почему-то, когда на паспорта внешние ставится правильный орёл, а на внутренние – другой орёл.

 

Денис Ганич: Вот в чём дело.

 

Дмитрий Фрицлер: Потому что это не паспорт, а это карточка персонала.

У немецкого орла шесть перьев на крыле, на каждом крыле по шесть перьев. А этот БПА придуманный, вот этот БПА, эта с понтом карточка вроде бы как, - у него семь. Вот это вот разница.

 

Это тоже опечатка такая государственная, которая тысячами каждый день печатается, так, опечаточка нечаянно. Почему над этим не задумываются?

 

То, что BRD – не международно-правовое государство, а частное управление, смотрите артикль сто тридцать три, BRD Finanzagentur GmbH (German Trade Register Frankfurt am Main: Neueintragung HRB 51411). HRB – это когда фирму открываешь.

 

Артём Войтенков: Регистрируешь.

 

Дмитрий Фрицлер: Регистрируешь. Вот её регистрация, HRB проверьте: 51411 Франкфурт-на-Майне. Вот там зарегистрировали фирму Finance Agentur GmbH, артикль сто тридцать три.

(примечание: BRD официальный сайт , German Finance Agency)

 

"Мы всё ещё под оккупацией союзников, посмотрите первый и второй федеральный закон о регулировании 2006 г. BMJBBG (Bundesrecht Bereinigung Gesetzes im Zuständigkeitsbereich des Bundesministeriums der Justiz)

(Примечание: Первый закон Второй закон)

 

Bundesrecht Bereinigung Gesetzes – это тот, который стёр вот эти законы, абсолютно почти все законы.

Вот, дальше могу прочитать: "То, что в BRD – не международно-правовое государство, а частное управление, смотрите Grundgesetzes Artikel

133 BRD Finance Agentur GmbH.

То, что после принятия BMJBBG все остальные законы (GFG, STPO, CPO, GFG? fam GAO 77, ESTG и десяток других немецких законов) больше не применимы. Фактически введено беззаконие на территории Германии".

 

Они эти законы применяют только против народа, но само государство или те, кто себя государством выставляет, эти законы вообще не соблюдают. И нет таких судов, где ты можешь этих людей судить. Нет суда такого.

 

Артём Войтенков: Но законы какие-то конкретные, несколько законов или это целая пачка законов?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, могу сказать. Это целые пачки, их прямо пачками оттуда убирают.

 

 Артём Войтенков: А эти законы регулируют что?

 

Дмитрий Фрицлер: Допустим, возьмём один из законов, возьмём GFG – это те законы, по которым судьи должны работать. Его нет. И у немецких судей, так как это не государство, у них нет никаких документов, что они действительно являются членами государства какого-то. Нет никаких абсолютно документов.

 

Потому что если они говорят: "Мы работаем по Grundgesetz", – по Конституции Германии, то в Конституции стоит, что они обязаны иметь Amtausweis (служебное удостоверение) – то, что объясняет, что они чиновники государства. А у них его нет. Не от государства они. Они имеют право только бумажками заниматься, а не оружие носить или ещё что-то такое.

 

"У нас ещё не подписан мирный договор после Второй Мировой войны. Смотрите UN Charta Artikel 53 и 107. Германия по-прежнему не суверенное вражеское государство".

Это может каждый тоже посмотреть.

 

Денис Ганич: То есть был акт о капитуляции, а мирного договора как такового не было.

 

Дмитрий Фрицлер: Не было никогда, правильно.

 

Денис Ганич: То есть просто так продолжаются действия этого акта.

 

Дмитрий Фрицлер: И продолжается, правильно.

Когда оккупируешь страну и берёшь её под свою силу, то какие бы решения они в оккупации ни принимали, они недействительны. Потому что ты должен быть в первую очередь суверенный человек, чтобы принять свободное решение: что ты хочешь, какое государство, какую Конституцию. А если ты не свободен, то это всё так просто, это только просто правила какие-то фирмы, может быть, и всё.

 

Вот так оно и делается, это просто правила фирмы, которые соблюдают только послушные люди. То, что Grundgesetz GG – это Конституция Германии. Grundgesetz вообще должен народ выбирать, Конституцию должен народ избирать и народ голосовать. А если это не народ делает, то оно не считается, значит.

 

Денис Ганич: У вас не было референдума по Конституции?

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Вот. А это вообще интересно: "В BRD не имеется суверенного права, а также никогда не имелось. Налоговая инспекция, потом всё, что связано с транспортной, оно принадлежит к внутреннему BRD". Это внутренняя частная структура.

 

Артём Войтенков: То есть все транспорты, суды, органы правопорядка они принадлежат…

 

Дмитрий Фрицлер: "Полиция, финансовый отдел, биржа труда и так далее – всё служит внутреннему отношению, это имеет только отношение с BRD-управлением, это всё их служащие и это всё в частных руках людей".

 

Они ещё лично отвечают за все свои действия, не как государство. Если бы они были от государства, то отвечало бы как государство. Милиционер – отвечала бы милиция за него. А так – он лично.

 

Вообще самое смешное могу рассказать, это недавно такое было. Русского одного засудили, он медикаменты неправильные продавал, его засудили. Он встал и сказал: "Хорошо, я сяду сразу, если судья подпишет приговор". Или как это говорится?

 

Артём Войтенков: Решение суда.

 

Дмитрий Фрицлер: Решение суда. Обязан же судья вообще-то подписать. И он говорит: "Если подпишете – я сяду". Судья не подписал.

 

Артём Войтенков: Почему?

 

Дмитрий Фрицлер: Потому что судья не подписывает в Германии. Потому что если он подпишет, а этого закона не существует, его тут же Европейский суд может сразу же посадить в тюрьму. Как он подпишет закон, которого нет? Это как будто он его выдумал. Они говорят, что он есть, но не подписывают.

 

Артём Войтенков: То есть судьи в Германии не подписывают решение суда?

 

Дмитрий Фрицлер: Судьи в Германии не подписывают никаких решений.

 

Артём Войтенков: А тогда кто их утверждает вообще эти решения? Бумажка какая-то делается?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, их утверждает просто какой-нибудь рабочий этого здания. Там стоит: "Рабочий здания".

 

Артём Войтенков: В решении суда?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, стоит Justiz Angestellte . Это и уборщица, и садовник, и моющие окна. Все, кто для суда, для юстиции работает – это Justiz Angestellte. Это рабочие всего судьевого хозяйства.

 

Поэтому даже люди приходят, тебе штраф или тебя посадить - и там стоит Justiz Angestellte. Судья стоит, как его зовут: стоит имя судьи, может быть, но нет ни печати, ни росписи судьи.

 

Артём Войтенков: А почему тогда работники имеют право расписываться за решение судьи?

 

Дмитрий Фрицлер: А потому что народ этого не знает, они думают, что судья в курсе.

 

Артём Войтенков: Грубо говоря, в Германии любое решение суда можно послать лесом?

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Поэтому они всё это делают только силой, они вызывают милицию. Милиция с ними в доле, вернее, простые милиционеры это не знают, знают только шефы. А шефы милиции в доле с этими банкирами и судьями. Они просто берут и насильственно. Они насилием свои законы продвигают. А юридически они не имеют никакого права.

 

Потому что даже у меня есть множество видео, даже как ко мне приходили, допустим. Нет, они мне не показали никакой бумаги, что они имеют право что-то сделать, зайти в дом или что-то. Никакого права, потому что это должно подтверждаться судьёй.

 

Артём Войтенков: А судья не имеет права, получается.

 

Дмитрий Фрицлер: А судья – почему, он имеет право. Но если он подпишет, я могу сразу его сдать в Европейский суд, его сразу посадят, потому что этого закона нет.

 

Это выдумка, это сказка про белого бычка, что действительно есть государство, есть судебный аппарат – нет его. И поэтому они лично отвечают за свои поступки.

 

Так же и мент, если останавливает тебя, он отвечает лично. Двести пятьдесят тысяч своего - вот об этом здесь и стоит. Вот смотрите, параграф 823, параграф 839 BGB. Если они тебя останавливают по Конституции Германии, то там, в параграфе восемьсот двадцать три и восемьсот тридцать девять, стоит что он отвечает, он ответственный за ситуацию.

 

"Приговоры, решения, требования любого вида больше никем не подписываются, так как государственная ответственность отменилась в восемьдесят втором году". Параграф 126 BGB.

 

Артём Войтенков: Что такое BGB?

 

Дмитрий Фрицлер: Bürgerliche Gesetzbuch.

 

Артём Войтенков: Гражданский кодекс.

 

Дмитрий Фрицлер: Гражданский кодекс, правильно.

"Министрами юстиции ставятся все судьи и всё, что с этим связано, а не от народа, как по Конституции".

 

Артём Войтенков: То есть по Конституции написано, что судья должен выбираться, да?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, а на самом деле его ставят. Это то, что мы в диктатуре, а не в демократии живём.

То, что в BRD не нужно платить налогов, смотрите BVerfG 55274/301 (Begründung: Vgl. keine gesetzliche Steuerpflicht: 55274 / 301 BVerfG aus 1955)

 

Артём Войтенков: Что это такое?

 

Дмитрий Фрицлер: Не имеется налогообложения в BRD, налог не нужно платить. Если это не государство, почему ты должен платить налог? Это частная фирма. И ты налог платишь, тебя никто не обязывает. Ты его платишь, потому что ты хочешь. Захотел – заплатил.

 

Артём Войтенков: А если не захотел?

 

Дмитрий Фрицлер: Они будут тебе вставлять. А ты, если в законах не шаришь, ты будешь платить.

То, что все налоги платятся как подарок, молчаливый подарок, просто так. Это ты если хочешь только. Просто люди этого не знают.

 

То, что в BRD нет государственных судов, параграф пятнадцать GFG. Нет государственного суда вообще. Всей юрисдикцией пользуются добровольно после торгового права.

 

Артём Войтенков: Что это значит?

 

Дмитрий Фрицлер: Всё, что связано с юрисдикцией, нет одного конкретного. Каждый делает по-своему и решает, как он хочет.

 

Артём Войтенков: То есть каждый житель Германии может делать, что хочет, как он хочет?

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Каждый судья: это так или так. Handelsrecht

- это и есть как раз коммерческое право. Не понятно?

 

Артём Войтенков: Не очень.

 

Дмитрий Фрицлер: Суд от судьи индивидуально, так можно объяснить.

 

Артём Войтенков: То есть получается, что суд – это просто какой-то человек решил кого-то просто посудить?

 

Дмитрий Фрицлер: Человек решил посудить просто, как он хочет, и каждый по-разному. Он за это отвечает, он это делает, но ничего не подписывает, не расписывается. И нет суда, где ты судью можешь засудить.

 

Поэтому это просто слепое верование в судью, что он прав. И может быть, даже не в твою сторону будет принято решение, а ты просто вслепую веришь, что так оно и есть, потому, что это закон. На самом деле его нет.

 

"Не имеется делового плана по распределению в суде: кто, где, чего, как конкретно должен заниматься во всём государстве". Смотрите, это GFP параграф 21E.

"Госпожа Меркель – это не федеральный канцлер, а коммерческий директор".

 

Артём Войтенков: Если фирма коммерческая.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. Поэтому и есть постановление Верховного Суда уже второй раз. Сейчас последний раз двадцать третьего октября или двадцать пятого октября это было, где Верховный Суд признал эту гражданку Меркель нелегальной канцлерен, и что все выборы с сорок пятого года по сей день недействительны. (примечание: Немецкую систему выборов признали незаконной )

 

Артём Войтенков: Ну и что? Немцы об этом знают?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно, даже по телевизору заикнулись об этом.

Но народ до того зомбирован, что никто не врубился, что это обозначает, потому что законы до того запутаны. Вот я тоже здесь смотрю, многие вещи до того запутаны. Хотя сам многие вещи писал, но до того запутано, что надо двадцать раз смотреть.

 

Параграф такой, потом его вычеркивают, пишут другой параграф – вычеркивают, потом смотри туда, смотри сюда. И это делается до того запутанно, что даже юристы не разбираются в этом. Хотя параграф первый говорит, что Конституция должна создана быть так, чтобы для каждого было понятно. А она этого не делает. Поэтому уже только из-за этого Конституция просто нелегальна.

 

Артём Войтенков: Не Конституция нелегальна, а скажем так, закон её не исполняет.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно. "Этот документ неоднократно уже под всякими предлогами и всякие люди в правительство писали открытыми письмами, присылали, подтверждали, что их приняли, но ответа до сих пор нет".

 

Двадцать один пункт, что мы должны знать про BRD. Двадцать один пункт конкретно, серьёзно, со всеми параграфами, числами, где как что посмотреть, уже конкретно. Здесь только это нотиции, только так вот, слегка, а здесь конкретно стоит со всеми доказательствами. (примечание: Die 21 Punkte Was Sie über die BRD)

 

Это везде в интернете можно найти, сегодня это хорошо распространили люди. То, что отсылали в правительство, и они на это вообще ни одного параграфа, и ни одного пункта не опровергли. Не могут.

 

Артём Войтенков: То есть это список чего?

 

Дмитрий Фрицлер: Список того, что Германия не суверенная страна, то, что канцлер не является выбранной народом, то, что народ не имеет голоса, права на голос. То, что голосуется – это всё нелегально, это всё отвод от реальности. То, что нет государственных структур, нет национальности, нет границ государства.

 Двадцать один пункт такие, вообще очень сильные.

 

Артём Войтенков: То есть со ссылками на законы, на всё?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. И не могут они - государство не может опровергнуть. Они просто удобно замалчивают это, просто не говорят об этом.

 

Все политики, ими всеми управляют, и то, что они не имеют права вообще на какие-то действия. Смотрите в Youtube видео Horst Seehofer bei Pelzig (примечание: Хорст Зеехофер премьер-министр Баварии), где он говорит: "Те, которые избраны, они ничего не решают, а те, которые умеют решать, их не избирают". Вот это он там сказал.

 

Артём Войтенков: Сказать-то можно много чего. А доказать.

 

Дмитрий Фрицлер: Это сильный политик говорит, такие люди.

 

Артём Войтенков: Типа Фёдоров в Германии, да?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Нет, он от системы, но там ему такой вопрос задали, ему просто некуда было увернуться. Ему пришлось это сказать. А вообще он на стороне их. В девяностом году, после того как стену завалили, в восемьдесят девятом…

 

Артём Войтенков: Берлинскую?

 

Дмитрий Фрицлер: Да… Германия не стала опять одной страной.

 

Артём Войтенков: Юридически?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Потому что она как не была суверенная, так и не стала. Самое страшное, что артикль 23 Grundgesetz исчез. Артикль 23 – это там, где описываются границы Германии.

 

Артём Войтенков: В Конституции?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. И там, убрав вот этот двадцать третий параграф, убрали территорию Германии.

Он вроде бы как закон есть, но где он применяется? В самолётах и на кораблях. А земли участка, колышек от А до Б нет. Вроде бы как закон есть, а где его соблюдать?

 

Артём Войтенков: Понятно.

 

Дмитрий Фрицлер: На какой территории? Вот это вот здесь было, в девяностом году произошло.

 

Они ещё вот такие законы вычеркивают и стирают с официальных сайтов, как Bundesministerium der Justiz. Допустим, если закон уничтожают или переделывают, они его просто убирают с сайта, ты не найдёшь доказательства там. Ты не можешь сказать: "Вот у вас там…"

 

Некоторые вещи стоят, и уже они всё говорят, но народ до того зомбирован, что это не видит, и не знает, и не хочет видеть даже.

 

Сильный политик тоже, Вольфганг Шойбле от 18.11.2011г. в Европейском Banking Сongress во Франкфурте ещё раз подтверждает, что с восьмого мая сорок пятого Германия ни на секунду не была суверенная. Это в Youtube можно посмотреть. Это Шойбле, тоже не какой-то там проходимец, один из верхних политиков.

 

То, что права человека так же, как и фундаментальные права, так как свобода слова - вообще в BRD никак не обсуждается, что никакой суд об этом тоже не заикается. Смотрите Urteil des EGMR 75529/01 от 08.06.2008г.(примечание: Информация о постановлении еспч от 08.06.2006 по делу "сюрмели (surmeli) против германии" (жалоба n 75529/01))

 

Артём Войтенков: Что это значит? Что нет прав человека?

 

Дмитрий Фрицлер: Права человека – вообще такого слова в Германии не существует. Ни в школах, нигде о правах человека ничего не заикается. Права человека если сравнить с Германией и в Россией, здесь если натворили – им вломили, в Германии могут просто так вломить.

 

Артём Войтенков: Прямо ни за что?

 

Дмитрий Фрицлер: Я же говорю: они свои законы только силой проводят. И там народ до того затюкали, если мент тебя останавливает, там все уже дрожат перед ним.

 

Артём Войтенков: Да?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно, боятся вообще. Ментов вообще сильно боятся. То, что вдруг что нарушил. Если мент говорит, значит, так оно и есть. Никакого противостояния вообще нет.

 

Они в сказке живут. Чего добивается Америка – polizeistaat, вот они в Германии. И менты тоже сегодня, которые в теме, начинают просыпаться, начинают задумываться. Они прекрасно знают, что им в определённый момент может быть, придётся развернуться на сторону, повернуться на сторону.

 

Поэтому Меркель, хотя полномочий на то не имела, она ввела закон о введении внутренних войск помощи ментам, если те не будут справляться. Вот то, что сейчас происходит в Америке.

 

Артём Войтенков: То есть это движение уже приобретает такие размеры, что есть опасения, что полиция не справится.

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно. И она ввела закон, что имеет право вводить внутренние войска, если полиция не справляется.

 

Артём Войтенков: А вот интересно: прививки принудительно всем делают детям или можно отказаться?

 

Дмитрий Фрицлер: Скажу, у нас как было. Я когда отказался от прививки, во-первых…

 

Артём Войтенков: Сам? Себе или детям?

 

Дмитрий Фрицлер: Детям. Мне-то ставили ещё в России, не спрашивали.

Моим детям, когда я сказал, что нет, была очень страшная реакция врача, что: "Как вы не хотите!" Начал сразу всячески наезжать.

 

Артём Войтенков: Они всегда так обычно делают.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, там в садик будут проблемы. И говорит, что любой другой врач на его месте сразу без разговоров просто вышвырнул нас за дверь. Мы после этого сами перестали к нему ходить, просто взяли другого себе детского врача. Ребёнок только рождается, нужно стоять рядом, чтобы не дай Бог они там ему не сделали. Они без разговоров, это для них до того рутина…

 

Они уже как биороботы делают эти прививки детям. Нужно рядом возле ребёнка. Я лично за руку схватился, я сказал, что нет. В документах стоит, что нет, а вот для них это до того рутина, что даже не спрашивают.

 

Артём Войтенков: То есть когда вы поехали в роддом, да?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, я был в роддоме, я возле ребёнка был пару дней, не отходя от него, чтобы…

 

Артём Войтенков: То есть вы написали предписание, что не делать.

 

Дмитрий Фрицлер: Не делать – да.

 

Артём Войтенков: То есть всё-таки законодательно можно отказаться от прививки.

 

Дмитрий Фрицлер: Вообще-то да, но это не приветствуется никем вообще.

 

Артём Войтенков: У нас тоже.

 

Дмитрий Фрицлер: Закона нет, что принудительно.

 

Артём Войтенков: Тем не менее, всё равно, несмотря на эту бумагу, они хотели сделать.

 

Дмитрий Фрицлер: Они всё равно хотят сделать, да. Потому что они получают за это свою долю. Врачи получают в Германии (provision называется) за каждую прививку provision.

 

Артём Войтенков: То есть за каждую сделанную прививку они какие-то деньги получают.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно.

 

Артём Войтенков: Понятно.

 

Дмитрий Фрицлер: Там какие-то плюсики у них.

Плюс от того, что ребёнок потом больше болеть начинает от того, что он в своей жизни больше болеет, на этом больше бабла делают.

 

Артём Войтенков: Это понятно. Медицинская система понятна.

Значит, от прививок можно отказаться. Это какие-то последствия несёт? И насколько это сложно?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Если отказываешься, буквально, как только отказался, через пару дней приходят к тебе из ЮЮ и начинают смотреть, всё ли у тебя дома нормально, потому что врачи отчитываются перед ювенальной юстицией за прививки, которые ты ставишь или не ставишь своим детям.

 

Они приходят, смотрят обстановку, начинают тебя уговаривать, почему, зачем. За этим следят, смотрят. У нас были, если честно сказать, немножко проблемы с ювенальной юстицией. То, что когда мы не ставили прививки, они пришли, что там, как. Но повезло, нас пронесло. Потому что некоторым не везёт с ювенальной юстицией вплоть, что один раз поругались, и всё – ребенок исчез.

 

 Артём Войтенков: Что значит, пронесло, повезло? У них же есть определённые какие-то нормативы, ещё что-то.

 

Дмитрий Фрицлер: Это вроде бы как условно. Я с одним разговаривал, он говорит (я не раз уже это слышал), что: "Ну, вы же видите, сколько у нас работы?"

Они буквально специально массово детей изъяли из семей.

Потом говорят: "Как? Ювенальная юстиция же нужна, смотрите, какие хорошие мы дела делаем, сколько мы детей спасли. Если бы это было что-то неправильно, у нас не было бы столько детей. Вы же видите, прямо целый... В каждом городе по детскому дому, и всё такое. Вот смотрите, сколько детских домов полных. Это же значит не просто так".

 

А если смотреть причину, если взять психику детей, что из них делают, как им психику ломают за эти года, что от ребёнка вообще там остаётся… От ребёнка что остаётся после того, как ребёнка изъяли и, пройдя там какой-то путь в чужих семьях, если вдруг даже и обратно возвращается.

 

Артём Войтенков: Это понятно, что это очень серьёзно. Большая потеря.

 

Дмитрий Фрицлер: Так как в Германии все в этой сказке живут, и они постоянно эти пугалки показывают по телевизору, как в семьях плохих детей избивают, алкаши, курящие, и эту пропаганду гонят, поэтому у твоего соседа забирают ребёнка, и ты думаешь: "Вот сам виноват". Хотя ты его знал, хороший человек. Но из-за того, что там нет контакта между людьми, его нет вообще.

 

СМИ тебе врут, а между людьми контакта нет. Единственное – интернет, который завален просто дезинформацией, всякой разжиженной дезинформацией. Не каждый может в этом разобраться.

 

Артём Войтенков: Есть в Германии детский сад, а потом школа.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Нужно всегда понимать, что человек при своём развитии, у него есть определённое время одно или другое изучить. Но в другое время, предположенное для этого, уже не получается, не тот эффект или вообще не работает. Поэтому мышление, как ребенок, как мне правильно работать, - оно формируется до семи лет. Ребёнок у него как… возьмём компьютер, BIOS. У вас как по-русски называется?

 

Артём Войтенков: Так и называется.

 

Дмитрий Фрицлер: BIOS, он говорит, как работать компьютеру, а программа уже для каждого индивидуально подстраивается. Но BIOS говорит, как системе работать. Если BIOS нарушит, хоть ты застройся программами, не будет у тебя работать комп.

 

Так же и ребенок: формируется до семи лет. Поэтому они хотят как можно раньше. И Гитлер говорил, абсолютно все говорили: "Всю ставку нужно делать на их детей". Манипулируя сознанием детей (а сегодня у нас очень много видов манипулирования), так громко я тоже не буду о всех рассказывать, но есть конкретные штуки, которые действуют на подсознание, как на зомби. И оно работает, и это доказуемо. И очень во многих местах.

 

Вот у вас здесь на каждой второй крыше есть такие штуки, о которых вы даже не знаете, что это такое, – излучатели сильнейшие стоят. Это всё можно и замерить, и увидеть, и показать, и доказать, но только тому, кто этого хочет.

 

Поэтому есть такие программы, возьмём даже в Америке Walt Disney Company. Там работают сильнейшие психологи, психиатры. Над чем? Чтобы там кошка за мышкой пробежалась? Или запрятать на уровне подсознания, так как подсознание в десять раз больше информации записывает, чем сознание, мозг? Ну, вот вчера, что делал в час двенадцать секунд? Какая машина проехала, с каким номером? А как только сознание видоизменяешь, допустим, полугипноз, тут же вспоминает.

 

Артём Войтенков: Человек вспоминает.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, потому что в подсознании записана вся информация.

Так же и здесь: в ребёнка закладывается определённая программа. Вот родился светлый человек, а потом уже детский сад начинает уже свои тёмненькие штучки в него вставлять, школа и потом уже большие блокировки. И вырастает человек – у него одни блокировки: это не может быть, это не верю, это не знаю. И у него только вот определённая структура.

 

Поэтому в Германии детей (вообще было так свободно) в шесть или в семь лет по уровню развития брали. Потом начали делать тесты. Тестировать детей на восприимчивость, что они знают, что они не знают. Я лично присутствовал на этом тесте моего ребёнка.

 

Артём Войтенков: Каких детей, семилетних?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, вообще дошкольных детей.

 

Артём Войтенков: А с какой целью?

 

Дмитрий Фрицлер: Чтобы смотреть, на сколько сильно они отклоняются от системы.

 

Артём Войтенков: Это подготовка к школе или что?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, вроде бы как этим прикрыто вообще смотреть на ребёнка, как у него мышление. Допустим, там вопросы задавались: картинки из мультиков, всякие такие злые, и всякие образы негативные, злые, - что это обозначает. Ну и там, действительно, такие вещи, которые разумные родители своим детям не показывали бы и не обучали, если бы они действительно интересовались образованием своего ребёнка.

 

А там такие вопросы, чтобы посмотреть насколько ребёнок уже подстроенный под систему, или он всё-таки индивидуальный, воспитанный родителями. Так как ты проваливаешь этот тест, они тебя могут заставить идти год в садик перед школой. Вот с этого всё начинается.

 

Артём Войтенков: Это проверяют всех детей: которые в садик, и не в садик ходят. Всех подряд, да?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. В основном тех, кто в садик не ходят. Кто в садик годами ходит – это нет, потому что они уже подстроены.

А это делается для тех детей, кто не в садик. В садик – я не знаю. Может быть, для тех, кто в садик уже ходит. Это я точно сейчас не знаю, не помню.

 

Артём Войтенков: А твои дети никто в садик не ходил?

 

Дмитрий Фрицлер: Старший ходил, а средний уже нет, и не пойдёт. И младший тоже нет, ни в коем случае. Эти программы есть, их можно в интернете найти. Программы Юнеско по образованию детей, также schule programme, её можно также найти. Конечно, они это хорошо скрывают, постоянно из интернета исчезает и всё время прячется, но, кто хочет, тот найдёт – как работают над подсознанием наших детей.

 

Поэтому факт такой, очень интересный. Допустим, мусульманские семьи своих детей в садик реже ведут или пускают, чем все остальные. Поэтому этих детей уже не подстроишь под их систему, они все индивидуальны более или менее. Они говорят: "Вот они не слушаются, они то, они то". Они просто дети, а не роботы, которых от них ожидает правительство. Биороботы, которые должны чётко, пунктуально работать.

 

А зачем? А для чего? Какой смысл в этом, что ты пунктуально работаешь? Ради денег? Тебе много деньги счастья несут? Каждый второй больной, у каждого второго дебильные дети, сам придурок, соседей не знает, не здоровается ни с кем. На работе только негатив. Десять лет работаю – десять лет негатив. Какой смысл в этом есть? Зачем ты живёшь вообще?

 

Вот у многих людей спрашиваю: "Зачем детей заводишь?"

"Ну как детей, потому что надо".

- "Зачем? "

 

Немецкие дети, действительно, много вопросов не задают. У них не спрашивают, их не учат учиться. А им просто мёртвую материю впрессовывают, они обязаны вызубрить наизусть, не понимая вообще ничего.

 

Образование – это образно ведать, это знать образы. В Советском Союзе ребёнок приходил в школу, у него три четыре тысячи слов образов в запасе было. Сегодня – триста, четыреста, если есть. В Германии вообще там пара слов: "Йо, эй, ай, э, у, э". Там нет уже, там сказки не читают детям. Они все сидят у компьютеров, они все играют в какие-то безмозглые игры, где действительно ребенок себя посвящает несколько лет своего детства какой-то электронной штучке.

 

Это идёт целенаправленное уничтожение. Поэтому есть дети… или не дети. Возьмём людей просто. Есть человек умный, а есть – разумный. Сегодня делают в Германии умников. Это мощнейший, сильнейший пунктуальный биоробот, который будет чётко работать, как швейцарские часы на работе.

 

Поэтому его во всех странах приветствуют как рабочего: "Смотри, нового биоробота себе из Германии устроил!" Он много не ноет, он работает, пунктуален, всё такое.

 

Артём Войтенков: Немцы были и раньше этим знамениты: своей пунктуальностью, педантичностью, чёткостью.

 

Дмитрий Фрицлер: Правильно, а сейчас они чёткие биороботы. Это хорошие рабочие, или воспитанники в Германии, да, скажем так. Это одна из стран, которая так вот делает. Но эволюции от таких нет. Никакой эволюции от таких людей не происходит. Они всегда будут от селе до селе работать, всегда вот так, как их научили.

 

Эволюцию всегда делают выскочки, которые спонтанно просто, бесструктурно своё мышление пробуют и так и сяк, которые не работают по какой-то программе. Вот эти люди и новое что-то выдумывают, изобретают, от них и идёт эволюция.

 

Наши, возьмём, даже сегодня делают умников: выучился в школе, закончил институт, докторскую, профессорскую работу написал, все библиотеки перечитал городские. Но может убить, повеситься, изнасиловать, курить, пить – что угодно. Самый умный умник, выступая на передаче, миллионные вопросы решает, но разума – нуль.

 

Возьмём наших стариков, они больше были разумные. Может быть, два-три класса закончили, если вообще – во времена войны. Но этот человек никогда тебя не обманет. Всё, что он делает, – всего себя вкладывает туда, весь свой потенциал. Мы не говорим о всех, мы говорим о массе, о большинстве. Этот человек всем собой старался как-то развиваться. Мышление было другое. Был более добрый, потому что был разумнее, или мудрее намного.

 

Артём Войтенков: Вот это более понятное слово – мудрость.

 

Дмитрий Фрицлер: Да, мудрый. А сегодня делают умников, которые чисто…

 

Артём Войтенков: У нас то же самое.

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Это делается для того, чтобы управлять. Не нужно, чтобы задумывались, думу думали, чтобы только выполняли исполнители чётко. Они сами за нас думать будут. Вот это в Германии образование.

 

Артём Войтенков: Ну, а как вообще школа, до какого возраста?

 

Дмитрий Фрицлер: Там разные структуры школ есть. Но сейчас тоже там хорошие школы, которые были, они разрушаются. Всё это обобщается. Есть такие даже виды работ, когда поступаешь после школы в некоторые учреждения, смотря в какой школе ты был. Есть такие школы, где выходят, у них очень сложное мышление. Этим детям потом очень трудно.

 

Вот возьмём там школу Gesamtschule в Германии. У них такая программа, что её нельзя применить, допустим, в профессиях, которые связаны с руками.

 

Артём Войтенков: Рукоделие?

 

Дмитрий Фрицлер: Нет, электрик там…

 

Артём Войтенков: Рабочие?

 

Дмитрий Фрицлер: Рабочие.

 

Артём Войтенков: Выпускники этих школ они не могут быть рабочими, слесарями?

 

Дмитрий Фрицлер: Им намного труднее учиться. Мы говорим, опять же, о массе, мы не говорим о каждом. Есть и такие.

 

Артём Войтенков: А почему? Ведь это же достаточно простое дело: электрика, плотники.

 

Дмитрий Фрицлер: Вроде бы как да. Но дело в том, что в школе программы эти, их там по-другому обучают математике. У них всё, каждая программа образования каждого своего отдельного предмета немножко отличается от других. Гимназист отличается от Hauptschule. Они все – у каждого своё.

 

Артём Войтенков: Получается несколько видов школ каких-то?

 

Дмитрий Фрицлер: Да. Идёт очень серьёзный отбор. Они смотрят, раньше я думал, по тому, какие разумные дети, а какие, скажем, недотёпы. Отбор каких в какую школу. Там есть несколько видов школ. И именно начальные классы, начальная школа, после неё идёт отбор, какого ребёнка в какую школу послать.

 

Артём Войтенков: Начальная школа три или четыре?

 

Дмитрий Фрицлер: Четыре класса, потом идёт этот отбор.

Он вроде как бы должен быть естественный отбор. На самом деле, если я сегодня это долго очень анализировал: детей, которых в какую школу посылают. В основном такую как гимназия, высшая школа идут дети максимально манипулируемые, те, которые слушаются. Вот с них – это и есть будущие чиновники. Тех детей, которыми максимально можно управлять, специально в такие школы посылают.

 

Те, которые своей головой умеют думать, те, которые немножко лучше размышляют, немножко активнее с другими, доброжелательнее, то, что мы ожидаем от детей: настоящие дети - их в такие школы кидают, где из них ничего выше простого рабочего не получается.

 

Артём Войтенков: То есть получается такая система отсева сразу.

 

Дмитрий Фрицлер: Система отсева нового мирового порядка.

 

Артём Войтенков: Вы хотите обратно в Россию переехать?

 

Дмитрий Фрицлер: Да, конечно.

 

Артём Войтенков: С семьёй? На постоянное жительство?

 

Дмитрий Фрицлер: Конечно.

 

Артём Войтенков: Хорошо, а вы себя считает русским или немцем?

 

Дмитрий Фрицлер: Я – чистокровный немец, за что очень горжусь, и с русским духом. Мой дух, я вижу, что сильнее немецкого, того, который в Германии воспитан.

 

Набор текста: Елена Рычкова, Наталья Альшаева, Наталья Малыгина, Инна Бычихина

Редакция: Наталья Ризаева

http://poznavatelnoe.tv - образовательное интернет телевидение

Скачать
Видео:
Видео MP4 1280x720 (2099 мб)
Видео MP4 640x360 (810 мб)
Видео MP4 320х180 (463 мб)

Звук:
( мб)
( мб)
Звук 64kbps MP3 (96 мб)
( мб)

Текст:
EPUB (88.36 КБ)
FB2 (321.71 КБ)
RTF (1.59 МБ)

Как живет Норвегия

Что скрывают про Норвегию.
Норвегия занимает первое место в мире по уровню жизни - это преподносят. А вот что скрывают?

Контейнер

Смотреть
Читать

Ирина Бергсет

Как живёт Норвегия

Видео http://poznavatelnoe.tv/bergset_norway

 

Собеседники:

Ирина Бергсет - "Русские матери"

Анна Кисличенко - "Семья и мир"

Артём Войтенков - Познавательное ТВ, http://poznavatelnoe.tv

 

Артём Войтенков: Ирина, расскажите о себе, пожалуйста, для начала, чтобы просто люди понимали: кто вы, чем занимаетесь и почему вы в такой ситуации оказались.

 

Ирина Бергсет: Я сама по образованию - журналист. Мне сорок семь лет. Я - мать двоих детей. Вот имела неосторожность выйти замуж за границу, в Норвегию.

 

Артём Войтенков: В каком году?

 

Ирина Бергсет: В 2005 году я вышла замуж здесь, в Москве, за гражданина Норвегии. На тот момент у меня сыну было семь лет. Он ходил в первый класс, россиянин, естественно, раз был прописан в этой квартире ребёнок. И мы с сыном поехали жить в Норвегию, со всем скарбом. Сейчас эта квартира практически пустая, разорённая. Муж сказал так: "Берём всё". То есть фактически срезали даже люстры. Я тогда не знала, что Норвегия - это ещё, оказывается, пятьдесят лет назад была страной по уровню жизни, сравнимая с Африкой, то есть нищая страна. И вот эта философия нищеты осталась в менталитете людей практически всех. Послевоенный голод, разруха в России - это практически богатство для вот этой нищей Норвегии. Сто лет назад в этой стране не было алфавита.

 

Артём Войтенков: Как это не было? А какой же там язык? Норвежский?

 

Анна Кисличенко: По уровню благосостояния они же там на первом уровне.

 

Ирина Бергсет: Сейчас объясню. Норвежский язык изобретён искусственно, это искусственный язык. В 905 году Норвегия впервые отсоединилась от Дании, Швеции. Они всегда были государством крепостных, причём барина никогда не видели. Они отдавали долг (дань) и платили всё это. Фактически у них не было развития культуры из-за того, что феодал или как его…

 

Артём Войтенков: Помещик.

 

Ирина Бергсет: Да, помещик. Они ездили во Францию, куда-то, они привозили моду, то есть это былая какая-то связь с миром. В Норвегии такого никогда не было. Вот, в 905 году они отделились от Швеции и решили сделать алфавит. Они всегда говорили на датском, на языке оккупантов, как они говорят. И они смешали датский и шведский, сделали некий такой, искусственный язык - он называется букмол. У них нет государственного стандарта языка. Практически каждая семья говорит на своём диалекте до сих пор. Фактически там нет такого, как у нас, что все должны говорить по телевидению одинаково. Люди говорят на разных абсолютно... Там, где приплывали корабли из Франции, там говорят с французскими словами, там, где из Германии... Фактически это такая страна, которая только (я так думаю с точки зрения России, у которой многовековая культура) формируется, причём формируется очень быстро, копируя законы американские соответственно. Просто страна-копия: 51-ый штат или 55-ый...

 

Что касается богатства, то нефть нашли всего пятьдесят лет назад. Нашли нефть в море. Естественно, страна, у которой фактически отсутствовала наука, культура и всё это, не могла обладать такими технологиями, чтобы добывать из-под моря. Речь идёт об интервенции, конечно, и научной, и такой (я думаю). Но это всё я узнала потом. Купилась я на миф о том, что Норвегия - самая богатая страна в мире.

 

Артём Войтенков: Но она занимает первое место по уровню жизни.

 

Ирина Бергсет: Да. По уровню жизни - да. Но это страна, в которой никогда не было городов. Люди всегда селились на хуторах. От одного дома до другого (деревянного дома) два километра. Четыре города - это наши посёлки городского типа, которые признаны городами в Норвегии. Это Осло - пятьсот тысяч человек.

 

Артём Войтенков: Какой маленький!

 

Ирина Бергсет: Да, это самый большой город в Норвегии.

 

Артём Войтенков: Пятьсот тысяч - это у нас город Тверь, по-моему.

 

Ирина Бергсет: Конечно. Ну, вот, представьте себе... Поэтому Ставангер, Берген и Тронхейм - это ещё три города, там меньше ста тысяч. То есть практически всё остальное - это деревни и сёла. То место, где я жила (сорок километров от Осло) - это практически две тысячи человек, если посчитать, я думаю, волков, пробегающих, там, по этим лесам. Поэтому я попала в первобытнообщинный строй, совершенно с другим менталитетом, с какими-то странными укладами. Тогда я ещё всё это мало понимала. Я закончила университет, факультет журналистики МГУ, и была кандидатом наук в России.

 

Артём Войтенков: Каких наук?

 

Ирина Бергсет: Филологических. Да, можно было выбрать. Как у журналистов, у нас не было медианауки такой ещё в то время, то есть кандидат медиа- и коммуникаций (есть сейчас такие подразделы). Я выбрала филологию.

 

Норвегия не признала образование Московского университета, потому что у них дети начинают ходить в детский сад с пяти лет, или с шести. Поэтому год детского сада у меня вычли из защиты диссертации и сказали, что, если я хочу быть по их, по западным меркам, пересекая границу России (кандидатов там никаких нет), я должна была иметь степень Ph.D. (доктора). Это была "фишка" для Норвегии: конкуренция каких-то там мигрантов приезжих, которые будут отнимать у них рабочие места. Тем не менее, когда я искала работу, я нашла практику (там другая система) именно на факультете журналистики Осло-университета. Факультет журналистики Осло-университета - это тридцать человек с уборщицами: это профессорский состав, есть доценты и всё. Я работала в администрации научным консультантом один год. Моего языка не хватило (знания норвежского) на уровень академический, и, соответственно, я решила взять что-нибудь пониже (планку). Мне предложили и сказали, что "ты слишком замахнулась" - и я пошла работать учительницей в сельскую школу. Сельская школа представляла собой школу нового типа в Европе по датскому образцу. Это школа без... Хотела сказать "окон и дверей", но примерно так.

 

Артём Войтенков: То есть?

 

Ирина Бергсет: С первого по седьмой класс - это начальная школа в Норвегии. То, что у нас учат в первом - третьем классе. Задача государственной программы: выучить алфавит (до тринадцати лет!), и научить детей считать и читать ценники в магазинах. Всё, больше никакой задачи не ставится.

 

Артём Войтенков: Стоп-стоп. Что они, до седьмого класс только вот этим и занимаются?

 

Ирина Бергсет: Да. Мой сын приехал на уровне второго класса, учился здесь в соседней школе, в дворовой школе. Он там был практически вундеркиндом. До седьмого класса он практически не учил ничего. Но там и не надо ничего учить: домашних заданий нет. Во всех школах висят объявления, что если родители попросят тебя сделать уроки, позвони - мы поможем освободить тебя от таких родителей-садистов.

 

Артём Войтенков: Серьёзно? Так и написано: "садистов"?

 

Ирина Бергсет: Это подразумевается. "Барневарн" (Barnevernet) - это организация такая, гестапо местное, как бы детская полиция, которая спасает всех детей от родителей (биологических, естественно).

 

Анна Кисличенко: Мне кажется, надо уже вообще избавляться от этого термина - "биологические родители".

 

Ирина Бергсет: Конечно, мы - кровные родители.

 

Анна Кисличенко: Потому что слишком у нас уже это как-то привычно, достало уже это "биологические родители".

 

Ирина Бергсет: Прижилось всё это, да. Мы - кровные родители, имеется в виду, что от нормальных родителей, которые позаботятся об образовании ребёнка. Я, естественно, как человек с русским менталитетом, ему сказала: "Университет - твоя цель". Даже Осло-университет там - это, конечно, не университет, это техникум. Хотя мой сын говорит: "Университет в Осло входит в пятьдесят лучших университетов мира". А МГУ там, понимаете, за пятьсот.

 

Анна Кисличенко: А МГУ только в этом году вошёл в сотню.

 

Ирина Бергсет: Да, потому что у нас нет в Москве преподавания на английском. А в Осло-университете есть.

 

Анна Кисличенко: На самом деле там идёт учёт (насколько я знаю) по мнению научно-педагогического состава и по упоминанию в иностранных изданиях работ, которые сделаны в этих самых университетах.

 

Ирина Бергсет: Да. То есть эта система сделана отнюдь не по уровню знаний. Так вот, наизусть запрещено учить категорически. Если Вы заставите своего ребёнка выучить что-то наизусть, то это карается местными законами: разлучением тебя с такими родителями нехорошими.

 

Артём Войтенков: То есть если я своему ребёнку задам выучить наизусть стишок какой-нибудь, то ко мне придёт социальная служба что ли?

 

Ирина Бергсет: Да. И заберут ребёнка. Единственным способом тренировки памяти для меня стало пианино. Пианино, оно даёт зрительную память, моторную. Я сказала: "Ты будешь учиться играть на пианино". По законам Норвегии музыкальная школа - это двадцать минут в неделю с учителем и не больше.

 

Артём Войтенков: Двадцать минут?!

 

Ирина Бергсет: Двадцать минут в сельской школе. Ты приходишь, и учитель по двадцать минут занимается с вами. Это бесплатная музыкальная школа (я сейчас не помню: или я что-то платила) официально, и все люди счастливы. Всё рассчитано на умственно отсталых людей.

 

Наша школа сельская, она была, по сути, школой для умственно отсталых, потому что, ну, невозможно до тринадцати лет не иметь... Реальная математика (то, что сейчас у нас ввели, в России), то есть математика, которая видна на ценниках в магазине. Он должен понять, что там после запятой: копейки или что идут. И, кроме реальной математики, научиться читать. Причём ребёнок вслух в классе читать не может, потому что стыдно. Вы понимаете: ты читаешь медленнее, чем кто-то. Приходит специальный учитель, выводи ребёнка в коридор, в другую комнату. И только там, чтобы не позорить младенца, он будет с ним читать. Потому что до тринадцати лет так или иначе, но все норвежские дети научатся читать и мигранты - задача такая.

 

Поэтому мой сын занимался с учителем частным (мы нашли профессора из Польши) шестьдесят минут музыкой в неделю. Это было недостаточно, он ещё каждый день сидел за пианино. И я ему говорила: "И только пикни где-нибудь, что у тебя мама такая, потому что тебе нужно иметь память, кроме всего, и развивать душу и так далее".

 

Случилось у меня несчастье через шесть лет моего пребывания в Норвегии. Я ничего не знала об их системе, вот этой "Барневарн" (социальной защиты). Как и все другие люди, я жила (в России я живу или за границей): работа, дом, семья. Мы мало вникаем в государственное устройство, там, кто над вами наблюдает и всё это - не сталкиваешься. У кого-то отбирали детей. Но я же - хорошая мать (каждый думает): у меня есть работа. Я развелась с мужем через три года. Это был конфликт культур совершенно. Вот по поводу первобытнообщинного строя я вам скажу.

Как мне говорят: "Послушайте, там в каждом деревенском доме есть унитаз и есть душ, душевая кабина и все это".

Я говорю: "Да. Но при этом люди ходят мочиться, извините, за дом, потому что они делали так веками. Есть специальное место, куда человек ходит и делает там по-маленькому".

Мой сын, когда был в гостях у норвежцев и делал уроки, они не ходили в туалет. Они ходили за угол дома, в это место.

 

Анна Кисличенко: Ну, романтика какая-то.

 

Артём Войтенков: Да это просто уже уклад жизни и он не меняется.

 

Ирина Бергсет: Возможно. Самая богатая страна мира не кормит детей в школе (то, к чему мы пришли сейчас в России), не кормят детей в детском саду.

 

Когда у меня маленький сыночек родился в 2007 году, в 2008 году я ушла от мужа с двумя детьми, нашла работу в университете сначала, потом в сельской школе, чтобы больше видеться с детьми и не ездить в Осло. Три года я прожила одна. Взяла кредит в банке, купила квартиру, то есть я устроила нормальную жизнь и не была никогда социальным клиентом, работала, уделяла достаточно времени детям.

 

Анна Кисличенко: А дети были с тобой, да?

 

Ирина Бергсет: Дети были только со мной, да.

 

Анна Кисличенко: И никаких вопросов в принципе с судом не было?

 

Ирина Бергсет: Поскольку Саша от первого брака...

 

Анна Кисличенко: То есть с папой они общались?

 

Ирина Бергсет: С папой общались. Но поскольку папа обижал Сашу, то я поставила вопрос, что не будет никаких свиданий. Он же отчимом ему был (не родной ребёнок), а с маленьким - у них по закону обязанность встречаться. Я сначала держалась, как могла, чтобы не ночевал там ребёнок, потому что были угрозы избиения или чего-то такого. Но потом постепенно детский сад и все структуры давили на меня, чтобы я отдавала ребёнка. И он пробыл у него два часа сначала в субботу и воскресенье. Последний раз, спустя вот эти три года, он провёл у него неделю (пять дней). Причём ребёнок был с температурой, когда он его взял. И он увёз его в тридцатиградусный мороз, в машине, по каким-то родственникам, туда вот в Тронхейм, совершенно в другую Норвегию. Это люди совершенно с другим менталитетом. К детям относятся, как к кошкам и собакам: умер - родишь другого. Если у тебя отобрали ребёнка, тебе говорят: "Ну, наслаждайся жизнью без детей. Сходи в СПА-салон. Теперь ты - свободна. Ты можешь пожить для себя".

 

Анна Кисличенко: Кстати, можно будет ещё спросить Ингу Ингеборг. Она тоже жила в Норвегии, всего полтора месяца. Но она после этих полутора месяцев, она сбежала, написала прямо такие мемуары о своей культурной несовместимости со своим мужем, которого очень любила и он её очень любил. Но на каких-то маленьких вещах бытовых, каких-то деталях уклада традиционного Норвегии это просто оказалось невозможным. Например, они там не лечат насморк. Прийти к врачу, например, и попросить: "Давайте мой ребёнок сдаст анализы, он две недели уже температурит" - это нереально. Зачем?

 

Ирина Бергсет: Абсолютно. Дети с температурой сорок ходят в сад и школу. Руки мыть нельзя. Первый раз они узнали, что надо мыть руки, когда был свиной грипп. Тогда в университете поставили автомат с этими салфетками. Они поняли, что вообще руки надо хотя бы протирать иногда. Просто поймите: крестьянское сообщество, которое никогда (ну, а зачем воду тратить?) этим не занималось, совершенно жило диким образом. Это без преувеличения. В детском саду детей кормят в государственных (в частных - нет) один раз в неделю.

 

Артём Войтенков: Опа!

 

Ирина Бергсет: Один раз в неделю! Я пришла на родительское собрание, говорю: "Как вы можете жить? Самая богатая страна мира - один раз в неделю". Против меня встал весь детский сад (все норвежцы) и сказали, что "я веду себя, как". То есть это были первые признаки нестабильности:

- "Она не толерантна к нашим традициям".

Это томатный суп из пакетов (варят воспитатели). То есть это какая-то бурда, которую дают детям (тёплую еду, естественно). Всё остальное вы с собой даёте ребёнку.

 

Анна Кисличенко: Инга ещё рассказывает, что им намазывают бутерброды.

 

Ирина Бергсет: С семи утра до пяти вечера. Почему? Объясню. Раньше крестьяне и пастухи уходили утром и приходили в пять вечера, когда заходило солнце. И они первый раз садились кушать за стол (собиралась семья): бедность, нищета. Поэтому психология людей: воспитателей, и директора детского сада - они не понимают, что первый раз ребёнок поест, когда вся семья после пяти соберётся за столом. Вся Норвегия ест один раз в день.

 

Анна Кисличенко: Традиции другие.

 

Ирина Бергсет: Традиции, никуда не денешься, с этим невозможно бороться. Естественно, либо уезжать, либо с этим жить. Поэтому была такая война культур. Я ушла и кормила детей борщом. Утром мы вставали раньше, я давала кашу своему, он уходил в детский сад и в школу. Отойдём от этих норвежских историй.

 

К сожалению, в 2011 году (в конце феврале - в начале марта), завтра - 8 марта, будет ровно два года, как у меня случилось это несчастье. Седьмого марта я пошла в полицию, потому что мой маленький мальчик рассказал, что тёти, дяди какие-то и родственники моего папы (это он о своём отце так сказал) делали ему больно в ротик, в попочку. Конечно, рассказал о каких-то вещах, о которых я вообще понять не могла и поверить. Это несовместимо с российской психологией, менталитетом. У нас, извините, кровных браков (брат и сестра) не женятся уже много поколений, минимум, четыре. А в Норвегии брат и сестра могут быть мужем и женой. У них в 78-ом году только отменили. А моему мужу, ему за пятьдесят, то есть он - нормальный, всё это с ним происходило. У них нет понятия инцеста и не было. Это всё нормально.

 

Анна Кисличенко: Традиция другая.

 

Ирина Бергсет: Хорошо, да, другая культурная традиция. И есть эта некая "культурная" традиция об интиме с детками (с мальчиками и девочками) кровными и передачей их соседям и так далее. Поверить в это во всё, в этот бред, ад я не могла. Я написала заявление в полицию. С моей точки зрения это было асоциальное какое-то действие - и отнесла седьмого марта заявление. Восьмого марта нас пригласили в службу опеки детей, потому что детей надо защищать, с этим надо разобраться. Допрос длился шесть часов. И восьмого марта...

 

Артём Войтенков: Вас с мужем?

 

Ирина Бергсет: Нет. Только я была и мои двое детей. Я же жила уже без мужа три года. Я просто написала заявление "прошу вас ограничить общение". Чтобы запретить вот эти свидания какие-то. У них есть какая-то система хотя бы образцово-показательная для вида, что они с этим борются, но потом я поняла. В каждой деревне есть центры по борьбе с инцестом, но они только для того, чтобы выявить проговорившегося младенца и недовольную, там, мать или отца (кто недоволен этим) и изолировать их, то есть наказать. Фактически моего ребёнка так и наказали.

 

Анна Кисличенко: Есть же информация в основных газетах Норвегии ("Aftenposten"), где девочке, которую в течение долгого времени какой-то педофил использовал в качестве сексуального объекта, ей дали штраф. Это публикация в норвежской газете.

 

Артём Войтенков: Девочке?

 

Ирина Бергсет: Да. Вот, пожалуйста. Семь лет или восемь лет. Она должна была платить все судебные издержки и как бы выплатить компенсацию насильнику.

 

Анна Кисличенко: За содержание его.

 

Ирина Бергсет: В тюрьме, да. Получается, в Норвегии всё перевёрнуто с ног на голову, потому что там педофилия не является преступлением. Объясню.

 

Артём Войтенков: Даже законодательно?

 

Ирина Бергсет: Законодательно вид садизма, если вы покажете фотографии и видео. Как говорил мой бывший муж: "Нет видео - нет доказательств". Кто-то должен это всё ещё и снимать, притащить в суд. Естественно, видео документов таких очень редко достать. Эта девочка, преступление с ней было доказано (вот, которая восьмилетняя). Но если есть видео, что есть непосредственный контакт, тогда это – насилие. А что касается чувств... Министерство по делам детей называется Министерством по делам детей и равноправию всех форм сексуального разнообразия. Значит, педофилия входит...

 

Артём Войтенков: Как это? Одно министерство занимается и детьми и всеми формами сексуального разнообразия что ли? Одно министерство?!

 

Ирина Бергсет: Да. Я перевожу его по-другому: "министерство детей геев, лесбиянок и их равноправие" - это простонародный перевод, поймите правильно.

 

Анна Кисличенко: То есть детей и сексуальных меньшинств или как?

 

Ирина Бергсет: Они - не меньшинства. Натуралы - это меньшинство в Норвегии. Норвегия уже выставляет материалы своих социологов в Интернете на сайтах, что к 50-ому году эта страна будет на 90% гомостраной. Что они понимают под "гомо" - трудно представить. Потому что то, что у нас в России геи и лесбиянки - это просто прошлый век, таких уже давно не существует, всё давно изменилось. Легализовано тридцать видов браков. Тридцать!

 

Анна Кисличенко: Кстати, в США недавно встал вопрос о том, чтобы рассмотреть возможность легализации тридцати видов брака.

 

Артём Войтенков: Я плохо представляю...

 

Анна Кисличенко: Я тоже подумала: это же надо какую фантазию иметь, чтобы тридцать видов...

 

Ирина Бергсет: Мужчина и женщина - это отживающий класс. Россия - последний остров традиционной семьи, которая не защищалась последние тридцать лет законодательно. И у меня нет возможности защитить, чтобы мой сын, рождённый в натуральной семье, скажем, в естественной и натуральной - это традиционная семья по-нашему (natural family), чтобы он был таким до восемнадцати лет. Как бы неприкосновенным. То есть дети не имеют право на неприкосновенность.

 

Норвегия ставит план по гомогенизации или гееизации всей страны из моих детей. Я говорю: "Хорошо, пусть делают, что хотят в этой Норвегии. Но причём тут мои родные, кровные дети?!". То есть если это людей не касается здесь в России, то пусть делают, что хотят. Мой мальчик сейчас там переориентируется.

 

Артём Войтенков: Перевоспитывается.

 

Ирина Бергсет: Перевоспитывается, да. Что очень интересно, вы знаете, у меня здесь запросили статистику - институт демографической безопасности Ирины Медведевой. И я совершенно случайно на норвежском языке задала поиск каких-то материалов научных в Осло-университете. Оказалось, что Норвегия одна из первых создала институт научно-исследовательский при Осло-университете о суицидах детей от нуля до семи лет. Меня, например, эта информация шокировала, потому что ребёнок-ноль априори не может покончить с собой. Соответственно, если дети после таких садистских ситуаций, о которых рассказывает мой сын, действительно погибают, то это всё можно подать под суицидами. Никаких надзорных там европейских организаций.

 

Анна Кисличенко: Типа как Максим Кузьмин. Он же убил себя. Уголовное дело уже прекращено.

 

Ирина Бергсет: Вот, американцы.

 

Артём Войтенков: Типа "убил себя".

 

Анна Кисличенко: Почему? Это официальное заключение.

 

Артём Войтенков: В это сложно верится.

 

Анна Кисличенко: Максим Кузьмин себя убил. У него кишечная артерия внутри, она порвалась.

 

Артём Войтенков: С разбега об стол.

 

Анна Кисличенко: Он так себя стукнул.

 

Ирина Бергсет: Поэтому я оказалась в какой-то страшной этой истории. Восьмое марта женщина-феминистки в Норвегии празднуют по-другому. Восьмого марта у меня изъяли первый раз двоих детей. Это был такой "большой праздник" у меня два года назад, в 2011 году.

 

Артём Войтенков: Вы можете сопротивляться, когда приезжает социальная служба и изымает ребёнка?

 

Ирина Бергсет: Изъятие происходит так: ребёнок не возвращается из детского сада или из школы, то есть он практически исчезает.

 

Артём Войтенков: Так, втихаря.

 

Ирина Бергсет: Да.

 

Анна Кисличенко: Как и у нас.

 

Ирина Бергсет: В Норвегии есть государственный план (вот эта квота). Все эти опеки соревнуются по выполнению этого госплана. Есть госсоревнования, графики, диаграммы, сколько детей, какая контора, какой район отобрал, публикации в газетах, что Аурског-Хёкланд (моя коммуна) отставала от соседней коммуны и они отбирают плохо, помогают детям расстаться со своими родителями.

 

Анна Кисличенко: Существует же материальная стимуляция. У нас, например, в стране, это поощряется: когда выявили какое-то насилие в отношении ребёнка, то работники получают вознаграждение.

 

Ирина Бергсет: Да. А в Норвегии это не просто материальная стимуляция или вознаграждение, скажем так, премия в несколько рублей. А это огромные стимуляции. Недавно нам поступил отчёт шведов.

 

Анна Кисличенко: Да. Прекрасный документ.

 

Ирина Бергсет: Речь идёт о каком-то странном, как это назвать? Феномен, явление. Представляете: одно дело ладно бы у меня отобрали детей. Речь идёт: в Швеции триста тысяч детей. То есть речь идёт о краденом поколении у родителей кровных. Учёные, криминологи, юристы, адвокаты - люди с традиционными ценностями, которые ещё помнят, что традиционная семья когда-то была, они говорят, что происходит что-то странное: погромы фактически семей. И они называют цифру десять тысяч крон в день получает семья. Соответственно, коммуна там получает гораздо больше. Десять тысяч крон в день - это триста шестьдесят пять дней. Триста шестьдесят пять тысяч крон, умножаем на пять. Пятьдесят тысяч рублей в день хотите получать? Будьте приёмным родителем!

 

Артём Войтенков: Родителям за одного ребёнка платят?

 

Ирина Бергсет: Приёмному, любому. Причём родитель приёмный может выбрать. Вам понравилась эта россияночка, вы видите, что у неё голубоглазый ребёночек, вы выбрали, вы его хотите взять. Не усыновить - у них нет там такой системы усыновления. Вы звоните в опеку и говорите: "Я готов. Вот у меня всё есть (все документы)". И называете имя. Вам его доставят в течение пяти минут.

 

Анна Кисличенко: Это всё в докладе переведёно?

 

Ирина Бергсет: Да. В этом докладе написано, что практически сначала находится семья приёмная, а потом изымается под заказ ребёнок. Хотите вы негритёночка, хотите ещё кого-то.

 

Артём Войтенков: Это в Швеции?

 

Ирина Бергсет: В Швеции. Они пишут: "Швеция и скандинавские страны", потому что это очень типично для Скандинавии. В Швеции это всё с семнадцатого года (когда у нас была революция) практикуют.

 

Анна Кисличенко: Называется доклад: "О случаях изъятия детей из семей в Швеции и соседних скандинавских странах". Это подготовила "Семейная политика РФ" Павла Парфентьева.

(Прим.ред. Текст - http://ru.scribd.com/doc/126233385/Доклад-о-случаях-изъятия-детей-из-семей-в-Швеции-и-соседних-Скандинавских-странах  )

 

Ирина Бергсет: Этот доклад учёные Швеции, которые видят, что что-то происходит странное, направили руководству ЕС и в парламент ЕС - всем руководителям Европейского сообщества. Что это явление некое - они очень обеспокоены, оно просто разрушает Европу, это преступление перед человечеством. Вы помните австралийские эти с аборигенами, когда двести тысяч отбирали - извинялись, что это преступление перед человечеством фактически.

 

Анна Кисличенко: Этот доклад подготовлен правозащитной организацией и направлен генеральному секретарю Совета Европы. Организация называется "Комитет по правам человека в скандинавских странах". Располагается она в Швеции.

 

Ирина Бергсет: Подписали его учёные.

 

Анна Кисличенко: Да. Там группа: юристы, судьи, профессора права, профессора психологии, члены управляющего Комитета по правам человека за права семьи в скандинавских странах. Вот с кем нам нужно подружиться. Это наши соратники.

 

Ирина Бергсет: Да, конечно. В Норвегии тоже есть правозащитники. Они разобщены, естественно. Вернёмся коротко к восьмому марта два года назад.

 

Детей изъяли у меня как? Мне сказали, что, мол, понимаете, такая ситуация: вы рассказываете о насилии над ребёнком. Нам нужно, чтобы вас освидетельствовал врач, сказал, что вы здоровы, можете заботиться. Естественно, я не отказывалась. Поликлиника - десять минут на машине.

 

Меня посадила в машину сотрудница опеки, говорит: "Мы поиграем с Вашими детьми". Я была в конторе по защите службы детей. Дети остались там на пять минут. Естественно, я сейчас понимаю, что это было неправомерно. Но я уверяю вас, что если бы я поехала с ними, произошло бы то же самое. И когда мы доехали до поликлиники, мой сын по мобильному телефону, Саша старший (ему было тринадцать лет) позвонил: "Мама, нас уводят в приёмную семью".

 

Что делать? Ты на расстоянии десяти километров от своих детей, которых увезли на секретный адрес. По закону они имеют право изъять без предъявления бумаг, как я вам говорю. Я пришла к врачу. Единственное, что я могла сделать - взять себя в руки. Участковый - сельский врач, который практически ветеринар, лечит всё: он может лечить вам зубы, в носу, гинекологию. Это вот то, к чему идёт сейчас Россия.

 

Анна Кисличенко: Собак лечит?

 

Ирина Бергсет: Я думаю, он лечит всех. Я объясню. Нам нужно было удалить родинку. Я рассказываю эту историю. У Саши шрам вот такой: пять сантиметров, ему располосовали ножом (родинку!). Человек, который, я думаю, коров лечил и что-то им удалял - это хирург с двадцатилетним стажем. Но чтобы его добиться, мы ждали его семь месяцев в Осло (этого хирурга). Врачей в Норвегии нет, надо учиться в университете, они вербуют по всей Европе Западной. Женщина, которая страховой врач - дама была из Восточной Германии, она сказала: "Знаете, я никогда не делала. Я работала: вот, если ногу кто-то сломает, приезжал, говорила: "Да, это нога сломана". Но я вам сейчас удалю".

 

Она открыла книжку и говорит: "Здесь написано: "Протрите ваткой".

Я на полном серьёзе рассказываю.

 - "Намочите ватку спиртом, - по инструкции, - протрите это место".

Я ей говорю: "Так вообще-то кожи (мяса) мало" (родинка на косточке была). Я остановилась в шоке. Так вот, надо было взять себя в руки и сказать вежливо, потому что за недоверие врачу у вас изымается ребёнок.

 

Анна Кисличенко: Это, как у Завгородней сейчас, то же самое.

 

Ирина Бергсет: Как?! Я не доверяю врачу? Который собирается спасти моего ребёнка от родинки?! Понимаете?

 

Анна Кисличенко: И уже даже открыла книжку.

 

Ирина Бергсет: И уже открыла книгу и начала процесс... То есть на каждом этапе вы можете расстаться со своим ребёнком. Сама система поможет вам в течение двадцати четырёх часов в сутки освободиться абсолютно бесплатно и позаботиться о вашем ребёнке. Что с ним будет происходить? Тут написано, кстати, что это нарколагеря. Доклад вы прочтёте на тридцати страницах. Это удивительный материал.

 

А я собираю публикации в прессе. Правозащитники Норвегии борются и они говорят, что это и нарколагерь, что это какая-то коррупционная система по торговле детьми. Норвегия впереди планеты всей. Они очень хорошо борются с тем, чтобы разлучать детей с родителями, и фактически одна пятая (заголовок в "Aftenposten") детей в Норвегии уже спасена от родителей. В Норвегии вы видели цифру один миллион детей. Одна пятая - это двести тысяч, она уже спасена и живёт в детских домах и приютах. Пособие на одного ребёнка приюту - это один миллион рублей в месяц, то есть двенадцать миллионов рублей в год получается на ребёнка.

 

Причём, если вы ребёнка делаете инвалидом, вы получаете больше пособия от государства (дотацию вашей семье). Почему? Потому что нужен же ещё уход. То есть вы составляете бюджет, расходная часть увеличивается. Поэтому дети, как правило, ломают грудные клетки, становятся инвалидами, сидят в кресле. Чем больше он получает травм, тем выгоднее этому приюту, который практически это тюрьма семейного типа.

 

Я прошла добровольно психиатрическое обследование, причём меня никуда не направляли. Я сказала: "Конечно, я всё пройду (как россиянин). Я все предоставлю справки". И через неделю мне вернули детей, потому что коррупционно ещё не было решёно (всё там не было проплачено), и с бывшим мужем, видимо, вопрос не был решён. В Норвегии максимум, почти 99% детей изымают, если они становятся на контроль службой опеки детей и становятся клиентами "Барневарн". У меня есть статистика, я Вам покажу.

 

Артём Войтенков: "Барневарн" - это служба соцзащиты?

 

Ирина Бергсет: "Барневарн": барне - "дети", "варн" - "защита". Это защита детей. Это такая служба защиты детей. Есть очень любопытная статистика: каждые пять лет, "Барневарн" совершенно гордятся этим. По количеству детей в "Барневарн" наши возглавляют топ-лист. Объясню.

(Примечание ред.:

Статистика  http://ru.norge.wikia.com/wiki/Некоторые_факты_статистики_по_работе_Барневарн

Официальный отчет о русских детях и детях имигрантов, изъятых в Норвегии у ХОРОШИХ родителей на 1 января 2010 года. http://www.ssb.no/emner/03/03/rapp_201139/rapp_201139.pdf )

 

Анна Кисличенко: Наши впереди. Потом Иран. Это геополитический интерес или как?

 

Ирина Бергсет: Десять детей рождается в Норвегии. Из них два ребёнка рождается от норвежцев и восемь рождают иммигранты. То есть на каждые десять детей - восемь детей. Прирост населения идёт за счёт иммигрантов. Естественно, иммигранты рождают здоровое население, потому что мы близкородственные браки не практикуем: все страны, даже западные, азиатские. А в Норвегии легализованы близкородственные браки между кровным братом и сестрой. Поэтому эти два ребёнка, которые рождаются, рождаются даун-синдром или генетически необратимые болезни, это инвалиды фактически. Норвегия это не скрывает. Поэтому единственная задача - это интервенция (захват детей).

 

Задача была поставлена такая: дети делятся на три типа у норвежской "Барневарн". Это система, которая создана в 92-ом году. По моим предположениям, создана вот именно государственной системой, которую тогда возглавляли люди, толерантные к педофилии.

 

Анна Кисличенко: Социал-демократические партии, по-моему.

 

Ирина Бергсет: Честно вам скажу, что такой феномен, как Брейвик, очень многое объясняет. Человек вышел на улицу и расстрелял там чуть-чуть людей, чуть-чуть детей.

 

Артём Войтенков: Ну, не чуть-чуть.

 

Ирина Бергсет: Восемьдесят, да. Все как-то забывают, что он подложил бомбу у кабинета премьер-министра правящей партии, то есть главы государства. Бомбочка там взорвалась. Его, к сожалению, не было там на месте, как говорит Брейвик. Но эта "Arbeitspartie" - философия её, последние десять лет, направлена как раз на увеличение отбирания детей без суда и следствия. То есть у мигрантов надо у всех отобрать детей. Сделать гей-государство – гомо. У них другое понятие "гомогосударство", то есть не натуральное к 90-му году.

 

Руководители государства все заявляют, что они - представители гей-сообществ. Но у них все геи женаты. Чтобы вы понимали, что это немножко другое - полигамия некая такая, скажем. И самое главное, что философией этих людей стал десятилетний проект вот именно этой партии "Arbeitspartie" то, что вся традиционная литература должна быть запрещена.

 

Есть документ уже, этот их Лисбаккен (такой был министр по делам детей) говорил, что "я - гомо" (у них не говорят "гей"), и "я хочу, чтобы вся страна была, как я". Он инициировал такую государственную программу с государственным финансированием, то есть госбюджет, провести эксперимент: в детских садах изъята была вся литература типа "Золушки", братья Гримм, все сказки. Речь идёт не о русских народных - они их не читают. И вместо них была написана другая литература уже много лет назад, а не сейчас. Она называется "Schoenliteratur" - половая литература (schoen - это "пол").

 

Анна Кисличенко: Там, где принц встречается не Золушку, а другого принца.

 

Ирина Бергсет: Да. Принц влюбляется в короля, в принца, девушка, естественно, принцесса мечтает жениться на королеве или на другой принцессе. Такого рода литература написана огромными томами вот такими большими буквами.

 

Анна Кисличенко: Кстати, и в Прибалтике в нашей тоже такие вводят.

 

Ирина Бергсет: И по закону вот этой Arbeitspartie и Лисбаккена моим детям уже в детском саду на горшках (есть литература для нуля, для полугодика - для всех уровней) воспитатели обязаны читать эту литературу. То есть секс-просвет такой идёт именно на то, что всё это совершенно нормально, и дети должны понимать, что существует секс-разнообразие и толерантность.

 

Анна Кисличенко: Я добавлю: существует европейский стандарт сексуального воспитания детей ВОЗ. Там написано, каким образом должен воспитываться сексуально ребёнок от нуля до четырёх, от четырёх до десяти, по-моему, лет и так далее.

 

Артём Войтенков: От нуля до четырёх уже сексуально воспитываться?

 

Анна Кисличенко: Уже ему нужно объяснить, что мастурбация - это приятно, что существуют разные формы любви: дядя может любить дядю и так далее. В доступной форме объяснить.

 

Ирина Бергсет: Причём, если родители в Германии до четырёх лет не научили девочку или мальчика своих мастурбировать, то ребёнок может быть изъят.

 

Анна Кисличенко: Не то, чтобы мастурбировать, а понять, так сказать, что он может получать какое-то удовольствие вот такого рода. Это есть документ. Тоже европейский стандарт сексуального воспитания детей.

 

Ирина Бергсет: Который сейчас внедряется в России, о чём мы и говорим. Итак вернёмся к Норвегии.

 

Анна Кисличенко: Кстати, там есть такой гриф, называется "Для служебного пользования", то есть документ, который обсуждается внутри для служебного пользования в соответствии с международными конвенциями, которые мы подписывали.

 

Ирина Бергсет: При всех трудностях перевода хочу объяснить, что каждые пять лет делается такой отчёт по иммигрантам.

 

Артём Войтенков: Это "Барневарн"?

 

Ирина Бергсет: "Барневарн", да. "Барневарн" делает отчёты, делает графики, диаграммы: каких детей больше всего в "Барневарн". Ребёнок, изъятый или попавший на контроль в "Барневарн", получает номер и становится клиентом "Барневарн". Он получает разные виды помощи, не обязательно разлучение с родителями. Сначала к вам домой будут приходить, за вами наблюдать, повышенное внимание в школе, вплоть до изъятия.

 

Дети бывают трёх типов:

- Рождённые от норвежцев, то есть чистокровные норвежцы.

- Ввезённые иммигрантами, как мой Саша (старший сын). Я его живым привезла, рождённым в России. То есть дети иммигрантов, рождённые вне Норвегии.

- Дети, рождённые от иммигрантов на территории Норвегии.

 

Поэтому норвежскую статистику мы брать не будем. По иммигрантам получается, что по вниманию "Барневарн", по клиентам (сколько клиентов в "Барневарн"). Топ-лист возглавляет Афганистан, потом Эритрея (это такая страна в Африке), потом Ирак, то есть в основном азиатское и африканское происхождение детей. А из белых детей – мы, на четвёртом месте Россия. (Прим.ред: Таблица http://ru.norge.wikia.com/wiki/Некоторые_факты_статистики_по_работе_Барневарн?file=2.png )

 

Артём Войтенков: Из общего количества детей на четвёртом, а по белым мы - на первом.

 

Ирина Бергсет: По белым мы возглавляем топ-лист из ввезённых.

 

Анна Кисличенко: Чтобы не быть голословным, Европейское региональное бюро ВОЗ: "Стандарт сексуального образования в Европе. Рамочный документ

для лиц, определяющих политику, руководителей и специалистов в области образования и здравоохранения". (Прим.ред: Стандарты сексуального образования в Европе, документ http://rodkom.org/ftp/oficial/standart_sex.pdf )

 

Ирина Бергсет: Получается, совершенно одиозные разговоры о гееизации всей Европы, они не являются каким-то вымыслом мамаш русских, а вот есть какие-то документы. Так вот, из детей, рожденных на территории Норвегии, Россия - на первом месте. Практически все рождённые на территории в Норвегии дети, они номер один: от русских (одного или двух) они отбираются. Я сложила: ввезённых детей 3791 в "Барневарн".

 

Артём Войтенков: За какой период?

 

Ирина Бергсет: Период они не указывают. Это на первое января 2010 года было. Вот в "Барневарн" 3791 ребёнок российских ввезённых и 1385, которые родились на территории Норвегии от российских родителей - всего 5176 детей. Из них даже получающих помощь "Барневарн" на тот момент по средней статистике в стране 20% - это одна тысяча детей. То есть если одна тысяча канула бесследно и уже в этих детских домах переориентируется на какие-то другие, то что российские родители? Где они? Почему они молчат? Объясню.

 

Каждый месяц в Норвегии кончает жизнь самоубийством одна российская женщина. Хороним каждый день женщин, потому что когда к вам приходят, отбирают у вас детей, вы практически безоружны, один на один с системой. Вам говорят, что ты делаешь омлет не по норвежскому рецепту. Ты всё - полностью отстой. Ты заставляешь ребёнка мыть руки. Он не вернулся из школы (есть такие случаи: за это). Ты хромаешь, не можешь сидеть с ребёнком в песочнице - это всё: ты - плохая мать, отбираем. Фактически любой наговор до серьёзных, который потом уже прислали соседи.

 

Самое интересное, что все, если изъятые дети в Норвегии и в других странах. Обратились сейчас в 2012 году ко мне родители из 28 стран, которых разлучили, которым уже нечего терять: они прошли крым, рым и медные трубы. То есть они писали уже Путину, всем. Они просто уже хотят идти в прессу и кричать о своём горе. "Диагноз" у всех один: намерение вернуться в Россию.

 

Артём Войтенков: Это медицинский диагноз, поставленный врачом?

 

Ирина Бергсет: Нет. Я имею в виду, это шутка "диагноз. Но имейте в виду: служба опеки, если она получает информацию, что человек собирается уехать в Россию, то есть вывезти этот демографический элемент (или этот или этот) ввезённый, как мой старший сын, или рождённый (двух типов дети), тогда получается, в опасности Норвегия - может потерять две единицы. Франция может потерять одну единицу. Сразу включается "Барневарн" и предотвращается кража кражей фактически. Франция крадёт детей у родителей. Кради первым - вот какое правило работает.

 

Артём Войтенков: А Франция здесь при чём?

 

Ирина Бергсет: А потому что у нас обращения: это Франция, Германия.

 

Анна Кисличенко: Вот в Германии как сейчас? Двое учёных хотели уехать из Германии, и у них ребёнка забрали, потому что основанием стало то, что мальчик сказал, что он хочет в Россию.

 

Ирина Бергсет: Да. Если в школе ребёнок проговорится, что "мы едем к бабушке" или куда-то... К тому, что мы говорим: почему так мало возвращается людей? Вот дети, изъятые в Норвегии - родители получают свидание от государства два часа два раза в год. Это максимум, что родитель может получить. Вы со своим чадом кровным до восемнадцати лет, а здесь они сделали уже до двадцати двух, чтобы вы вообще не выдержали и покончили собой, погибли. Сейчас повышен уже (это в 2010 было) до двадцати трёх. То есть мой Саша, который бежал в Россию, обязан находиться в детском доме, как собственность (вот крепостное право существует) норвежского Bevolkerung (населения). Он обязан в этом детском доме отбыть до двадцати трёх лет. Я скажу вам другое, что это форма (вот изъятия детей и поставки на контроль русских детей) вывести наших талантливых детей из конкуренции в образовании. Мой сын заявлял, (я и не знала, что нельзя этого говорить), что он хочет в университет. По законам Норвегии ребёнок, который провёл в детском доме, в любом учреждении вот таком, насильственном, разлучающем с родителями, определённое количество дней, он лишается права на университет, на высшее образование.

 

Артём Войтенков: Дней, месяцев или лет?

 

Ирина Бергсет: Не важно. Вот он попал один раз - всё. Он уже был в "Барневарн" - это значит, что он:

- неблагонадёжный родитель,

- он неблагонадёжный гражданин,

- и он не может получить студенческий кредит,

- он никогда не будет учиться в университете.

 

То есть мой сын, который был лучшим учеником в классе (это не по-моему мнению, а в целом, ему просто легко давалась учёба), родители собрались и сказали: "А не стукнуть ли нам на него в "Барневарн" (норвежцы), иначе он просто будет заставлять наших детей выглядеть на его фоне кретинами."

 

Любой донос, любой звонок. Естественно, две тысячи человек в деревне: все друг друга знают и так далее. Можно устранить кого угодно. Если вы, извините, вытоптали цветы у соседа под окном или прошли там как-то, или курите, раздражаете вы чем-то, то звонок в "Барневарн" - и вам мало не покажется. Когда вы будете потом всю оставшуюся жизнь доказывать, что вы - хороший родитель.

 

Дело в том, что вот эта система (защиты детей) во всех странах построена на презумпции виновности родителя. Родитель виновен и родитель должен доказывать. Нет адвокатов, которые доказывают нашу вину. На вас вываливается, как на меня, море лжи оттого, что вы хотите уехать в Россию. Вы же не можете это опровергнуть: у вас - родственники. Ну, попробуйте, опровергните.

 

Артём Войтенков: А если я хочу, что такого?

 

Ирина Бергсет: Это раз. Второе. Вы хотите убить своих детей, потому что в России говорят: "Я тебя сейчас убью". Говорят же иногда? В Финляндии сказано, что все родители бьют. В Норвегии сказано, что все хотят убить русские - они же так говорят. И вот это всё вываливается на вас. И как нормальный гражданин, я начала оправдываться. Вас ставят в ситуацию оправдывания. Вы видите, что это невозможно - машину не остановить. А если я ещё пошла в прессу, то вот все материалы русской прессы и всё на каждом суде: "Ну, она же - сумасшедшая. Она же защищает своего ребёнка в прессе".

 

Артём Войтенков: Русской или норвежской?

 

Ирина Бергсет: Там нельзя писать. Там нигде на Западе нет свободы прессы в отношении вопросов детей. Это давно приняты законы о конфиденциальности, которые проталкиваются в России. Невозможно говорить, найти имена этих детей: всё это засекречено на уровне гостайны под видом якобы спасения ребёнка от того, что если всплывет, что он был в "Барневарн". На самом деле это маленькая страна (четыре миллиона человек). Речь идёт о миллионе какого-то работоспособного населения.

 

И если бы мой муж всплыл в этой прессе. Представьте себе, что он сначала сидел в тюрьме за превышение скорости, потом он подозревается в России, там, за педофилию, что у него был когда-то диагноз психиатрический, ещё что-то. То у этого человека бы закрылись все возможности. А когда всё это засекречено, то ты с белого листа начинаешь всё. Никто: ни твой работодатель, ни женщина, которая хочет за тебя выйти замуж, не имеет права узнать, а был ли ты когда-то психически болен, а сидел ли ты в тюрьме - всё это стирается. Ты - белый лист абсолютно, тебе всё простило государство, потому что вас всего миллион и вы - белые и пушистые.

 

Артём Войтенков: То есть учёт не ведётся вот этих преступлений каких-то или как? Или это ведётся, но никому не рассказывается?

 

Ирина Бергсет: Я не знаю, ведётся он или не ведётся. Но толерантность такова, что если ты - норвежский гражданин, то тебе всё можно.

 

Артём Войтенков: А если ты - не норвежский гражданин?

 

Ирина Бергсет: А если ты не норвежский гражданин, то, пожалуйста, отдай нам своего ребёнка, и ты, как нам говорят, биомусор, можешь валить куда хочешь из Норвегии. Мне сорок семь лет. Мне сказали: "Нет проблем. Поезжайте в Россию - куда хотите. Вы - биомусор. Вы нас больше не интересуете". Так открыто говорят сотрудники "Барневарн". Главое - это изъять потомство, всё. И теперь у них население (теперь же они повысили за счёт этих иммигрантов) не четыре миллиона, они уже до пять себе приписок сделали. Мало того, я Вам скажу совсем другое, что мы-то живём здесь, а числимся ещё там. Им выгодно, чтобы население росло и росло. Таких беглых рабов очень много норвежских. И так же есть люди из Франции, конечно, которые бежали сюда.

 

Во всей этой проблеме есть один большой центр, вокруг чего моя вот эта семейная программа крутится. У меня отобрали двоих детей тридцатого мая второй раз. Переселили уже на второй секретный адрес (детский дом). И мальчика через неделю отдали отцу-педофилу четырёхлетнего, который пожаловался.

Первоначально суд разрешил якобы свидания, всё это. Но два месяца мне его никто не показывал. Единственное свидание было в конце июля. Мне привезли его с проломленным черепом на свидание. При этом сотрудница "Барневарн", которую звали Вешлена Гихлер (это был мой персональный Гитлер) сказала так: "Одна слеза - и свидание окончено. Одно слово по-русски - и ты не увидишь своего ребёнка никогда".

 

Свидание проходит в комнате, где присутствуют два надсмотрщика. Называется "детские надзиратели" - фактически полиция. Переводчик, ведётся протокол (уж там не знаю, видеокамера или что), окна непробиваемые, никуда ты не убежишь, плакать нельзя, разговаривать нельзя. Дали тебе два часа, ты можешь смотреть на него. Я накупила сладостей и в протоколе потом (мне прислали выписку), что вы - плохая мать, потому что много сладкого привезли.

 

Анна Кисличенко: Надо было свиной паштет. Свиной паштет они очень любят. Они с семи месяцев, как Инга Ингеборг рассказывает, детям дают свиной паштет из консервных банок и говорят: "Как? Твой ребёнок не будет есть свиной паштет?! Все норвежцы едят свиной паштет".

 

Ирина Бергсет: Нужно изъять его от тебя, то есть освободить от такой мамы, ненормальной.

 

Анна Кисличенко: Это вот можно сделать, тоже интересное интервью с Ингой Ингеборг, что касается маленьких детей совсем.

 

Ирина Бергсет: Да. И вот на следующий день буквально после этого свидания мой мальчик старший сам сказал (он до этого писал в консульство): "Я умру, но я всё равно убегу из этой Норвегии. Я не буду жить в этом концлагере". Он нашёл польского детектива сам.

 

Артём Войтенков: Сидя в этот детском доме, да?

 

Ирина Бергсет: Да. Ему дали комнату в подвале, где стояла только кровать и комод, сказали: "Зубы можно не чистить, в школу не ходить. Естественно, друзей нет, ничего не делай, лежи". Мой ребёнок не умеет так жить. Практически от безделья можно сойти с ума.

 

Артём Войтенков: Это сколько ему было?

 

Ирина Бергсет: Ему было тринадцать лет. Он плакал каждый день.

 

Анна Кисличенко: А, ещё с этими, с таблетками.

 

Ирина Бергсет: Да, конечно.

Он плакал всё время, говорил: "Я хочу к маме. Моя мама - хорошая".

Это признаётся паранойей. То есть ребенок "я хочу к маме" - это диагноз в Норвегии: это параноидальная привязанность к матери.

Ему уже говорили: "Мы тебе будем давать лекарства".

Но всё это процедура такая, пока их нужно заказать. Кроме того, ему сказали: "Мы переведём тебя в колонию для несовершеннолетних: ты очень надоедливый. Мы возьмём себе другого ребёночка".

 

То есть это какой-то конвейер. Не нравится этот (плачет) - возьмём другого. Он увидел на заправке, как он говорит (он всё-таки выходил - большой же мальчик - в соседнюю, я не знаю, что там, деревню, не деревню...

 

Анна Кисличенко: Он ходил. Он рассказывал, как он в парк там ходил гулять.

 

Ирина Бергсет: Да. И он увидел: норвежцы напечатали во всех центральных газетах, что какой-то поляк, Рэмбо...

 

Анна Кисличенко: Да, где-то на полу, вот он рассказывал, что ему бросился в глаза заголовок. Я помню его слова.

 

Ирина Бергсет: Да. Украл девочку из польского приюта, причём так, по совпадению, девочку забрали в тот же день, как и Сашу - тридцатого мая (польскую). Её зовут Никола Рыбка. Имя девочки, естественно, опубликовали, потому что эти паршивые иммигранты, которые уже убежали, их можно напечатать: это - беглые рабы.

 

Артём Войтенков: То есть украл из норвежского приюта?

 

Ирина Бергсет: Норвежского приюта. Так вот, мой Саша увидел эту заметку. Этого товарища звали Кшиштоф Рутковски, там было написано со всеми транскрипциями польскими. Во всех библиотеках - бесплатный Интернет. И Саша просился в библиотеку, потому что в Норвегии не читают книги. Как я вам сказала, алфавит сто лет назад изобрели, нет такого. В Норвегии нет книг. Первые книги я увидела в Осло-университете на факультете журналистики, и то потому, что люди иногда ездили за границу и видели, что так принято - иногда ставить книги. В этой семье была только кулинарная книга. Когда мальчик попросил почитать, его назвали "русским бандитом", "русской мафией".

 

Артём Войтенков: Он был в детском доме или в семье приёмной?

 

Ирина Бергсет: Это одно и то же. Это тюрьма детского типа.

 

Анна Кисличенко: Наёмная семья за деньги.

 

Артём Войтенков: А, семья... И они берут несколько детей, да?

 

Ирина Бергсет: Они берут несколько. Это был как бы трансфер такой, знаете, на период, когда ему найдут: или вот этот детский дом, или колонию для несовершеннолетних. Он временно там пребывает, пока эти тётки (они же бумаги никакие не оформили), они его забрали. Вот есть такие временного пребывания секретные адреса, секретная семья. У них было тридцать детей. Из этих тридцати детей было только два норвежца, остальные - иммигранты.

 

Короче, мой Саша отпросился в библиотеку. На него смотрели, как на абсолютного дегенерата, который ещё что-то хочет читать, кроме кулинарной книги. И он нашёл этого Кшиштофа, собрал деньги, там, по одной кроне, позвонил ему. Тот не знал ни слова по-английски. Он немецкий знает, в немецкой какой-то живёт части Польши. Его называют "агент 007". Он потомственный какой-то полицейский. И когда он расплакался уже и понял, что тот его по-английски не понимает, он сказал: "Я русский Никола". Товарищу шестьдесят лет (польскому), естественно, он когда-то учил русский язык - и они как-то договорились и тот смекнул...

 

Анна Кисличенко: Ему шестьдесят лет?!

 

Ирина Бергсет: Да.

 

Анна Кисличенко: Надо же. А так хорошо выглядит.

 

Ирина Бергсет: Может быть, меньше, я не знаю. Товарищ смекнул. Будем называть вещи своими именами. Подумал, если он выкрадет бесплатно русского мальчика, то у него клиентов будет - вообще. И когда он нас действительно привёз в эту Польшу... Конечно, мы ехали не на какие пресс-конференции, но так получилось, что (знаете, ничего бесплатного не бывает) надо было поработать: рассказать, как всё это было. Норвежцы нас засекли, но в первый день после пресс-конференции он получил тридцать заявок от поляков, у которых выкрали детей норвежцы, чтобы выкрасть их обратно в Польшу. Это бизнес для него и, естественно, он делал это всё с каким-то интересом. Норвежцы нас тормознули на этой польской границе.

 

Артём Войтенков: То есть он позвонил в Польшу, тот из Польши приехал?

 

Ирина Бергсет: Да, Саша позвонил в Польшу. Тот как-то с ним вёл контакт. Не знаю, как уж там они договаривались.

 

Анна Кисличенко: Это Саша организовал побег.

 

Ирина Бергсет: Да. Саша организовал. Я на чём стою: просто если бы я готовилась.... Вы поймите, я переехала (у меня была квартира) в Осло, потому что мне сказали, что не хватает комнаты, там, для ребёнка метров. Всё, как в России сейчас. Я сняла квартиру в Осло, где у нас было три спальни и ещё комнатка, как зал. Всё маленькое, конечно, но у каждого ребёнка отдельно всё было. Социальная служба приходила смотреть и всё равно они мне сказали, что "не подходит", то есть всё равно плохо, нельзя. Мать всё время говорит о теннисе. Мой мальчик играл в теннис (старший). То есть "она - невменяемая русская, потому что её ребёнок не ходит на лыжи". Он ходил на лыжи, но "она не отдала его в секцию лыж, а отдала его в секцию тенниса". А мне надо было под индивидуальные особенности ребёнка подстраиваться, чтобы хоть на что-то его, на самосовершенствование сориентировать, потому что, как я вам говорила, вся норвежская школа - это полная деградация. Литературы нет.

 

Артём Войтенков: Вообще?

 

Ирина Бергсет: Предмета нет. Истории нет вообще. Физики нет. Химии нет. Естествознания никакого нет. Есть только до тринадцати лет (!) природоведение, которое называется в целом "Обзор". Даже, как предмета, нет природоведения. О том, что там в природе, где они изучают коротко. Вторая Мировая война была, вот он это запомнил.

 

Анна Кисличенко: В природе.

 

Ирина Бергсет: Да. Что она однажды была. Он название такое помнит. Все остальные подробности - это уже всё: насилие над ребёнком, над его психикой и так далее.

 

Анна Кисличенко: Это рационализация сознания.

 

Ирина Бергсет: Ребята, я работала в школе. Учитель имеет право в начальной школе разобрать с детьми два примера (два!), больше - это насилие над ребёнком (по математике).

 

Артём Войтенков: Два примера вообще в день или как?

 

Ирина Бергсет: В день. Если дети не проходят, то тогда мы через три дня ещё пытаемся их объяснить. Ребёнок может выучить в неделю... Домашнее задание было такое: на неделю выдавался листочек - пять слов по-английски (это английский язык). И перечисляются слова, или восемь (на усмотрение ребёнка). И вот у меня дома была, честно вам скажу, война.

Я говорила: "Саша, ты не можешь выучить слово "мама", а "папа" не выучить. Ты выучишь восемь! Ты - не деградат".

А ребёнок говорил: "Нет. Я имею право выбора. Я должен учить пять слов. Понимаешь, ты на меня давишь".

Объяснить ему уровень и степень деградации было невозможно. Но при всех этих баталиях он сейчас понимает: ребёнок приехал сюда, пошёл в школу на уровне второго класса. Учитель посадил по возрасту его в восьмой, но говорит: "Там же просто - дыра, вы понимаете? Тут химия, физика, математика".

Я говорю: "Дайте мне время".

 

Я не работала полгода и весь свой базис, который у меня есть, я выучила всю химию: со второго класса мы подняли всё. Просто чтобы вы поняли: через полтора года у моего ребёнка три четвёрки: химия, алгебра и геометрия. Русский и литература у него - "пять". У учителей глаза... Гены российские непобедимы.

 

Артём Войтенков: Пока.

 

Ирина Бергсет: Да, пока. Но это всё возможно нарушить и разрушить. Короче, мой сын бежал, всё это организовал. Мне позвонили в последний момент и сказали...

 

Артём Войтенков: Разве этот поляк с вами не общался?

 

Ирина Бергсет: Не имеет права. Тогда - всё: я потеряла бы ребёнка. Поляк позвонил мне, когда всё было подготовлено. Он сказал, что если я вывезу вашего сына без вас, это будет киднеппинг, соответственно, кража чужого ребёнка, а с вами - я помогаю семье. У меня должны были быть документы с собой. Поэтому я была в машине. Норвежцы инкриминируют мне кражу моего сына и "под этим соусом" теперь запрещают скайп, телефонное общение с маленьким ребёнком уже два года. Все виды переписки запрещены.

 

Брейвик, который, извините, там, спасал Норвегию от вот этой правящей партии, пропагандирующей вот это всё гейство, а его объявили, что он против мусульман. Брейвик четыре года был изнасилован норвежской матерью, публикации есть на русском языке.

(Прим.ред. Статья "Брейвика избивала и растлевала мать" http://www.utro.ru/articles/2012/10/09/1076627.shtml )

И его вот эта "Барневарн" отобрала и пустила по этапу. И каждая семья "пробовала его на вкус". Человек, дожив, девять лет готовил эту акцию, чтобы всё вот это прекратить - всех, которые его имели. Представляете?

 

Артём Войтенков: А, вот в чём дело.

 

Ирина Бергсет: Да. Это протестное движение. А его изолировали и сказали сейчас, что "мы тебе дворец построим, всё, что угодно, только молчи на эту тему". Это всё всплывет и это постепенно всплывает уже в русскоязычных СМИ. Журналисты те же (шведские), раскопали всё про его маму и папу.

 

Анна Кисличенко: Там очень сложная история. Там много уровней задействовано.

 

Ирина Бергсет: Да. Мы не будем это всё трогать, его используют в разных ситуациях. Но я хочу сказать, что мы бежали с моим сыном. И это был очень тяжёлый выбор, потому что ясно было, что младшего ребёнка мне бы не вернули никогда. Но там возможность была свиданий, всего, если бы я оставалась, но тогда бы я потеряла психологически и старшего сына.

 

Анна Кисличенко: Квартиру ты бросила там?

 

Ирина Бергсет: Я бросила всё. У меня всё имущество, которое я вывезла отсюда, за сорок пять лет жизни: фотографии, всё - пропало, растащено этими же русскими иммигрантами просто напрочь, всё подчистую. Единственное, что адвокат продала дом, который я купила (взяла в кредит), чтобы расплатиться с банком. Естественно, продала по цене ниже рыночной. Я, кстати, не использую этот побег - у меня никаких долгов в Норвегии.

 

И квартира канула в лету. Единственное, там был контракт на три года, то есть я не собиралась уезжать, потому что человек, когда сдаёт квартиру, он берёт депозит, предоплату за три месяца. Контракт я не могла разорвать в течение года, как минимум. Мне пришлось объяснять, что вот такая экстренная, форс-мажорная ситуация, и человек пошёл навстречу. Не все норвежцы такие странные. Есть нормальные люди.

 

Поэтому ребёнок мой добежал до России с трудом. В Польше мы пробыли два, три месяца. Нас остановили. Парадокс: кровная мать только в России имеет какую-то принадлежность к своим детям, является субъектом какого-то семейного права. За границей мой ребёнок, он получил норвежскую приёмную мать, которая являлась его юридически официальной мамой. Потому что по запросу этой официальной мамы другая некая тётя (это я) выкрала ребёнка с территории Норвегии и куда-то там бежит. Нас остановили, потому что у него есть мама норвежская. Польша по законам Европы предоставила моему ребёнку польскую приёмную мать.

 

Анна Кисличенко: Но ты же была ограничена в правах.

 

Ирина Бергсет: Я не была ограничена ещё.

 

Анна Кисличенко: По отношению к Саше.

 

Ирина Бергсет: Нет, ещё не была. Это потом они сделали. Они без нас уже всё это сделали. Я подозревалась там в чём-то - в том, что я хочу в Россию. Дальше для того, чтобы взять ребёнка в Россию, моя мама (бабушка) должна была стать российской приёмной матерью, чтобы произвести обмен между польской приёмной матерью и российской приёмной матерью, потому что мать временно пребывала за границей. В России же не было у него матери, а я временно пребывала хоть и рядом с отцом, но это всё не считалось.

 

Поэтому вот этот парадокс каждый из наших родителей в России должен понимать, что каким-то образом за последние тридцать лет люди, заинтересованные в торговле детьми, в перераспределении этих демографических масс, потомства, создали законы, что родитель и ребёнок - это не одно целое, что дети принадлежат государству. Мало того, по Конвенции о кражах детей 80-го года, Гаагской, которую мы подписали в 2011 году, дети принадлежат той земле, на которой они стояли последние три месяца, причём варьируется от пяти дней. То есть турист тоже быть задержан. У нас был случай, когда туристы поехали в Новую Зеландию с 7-ми дневной визой мама, папа и ребёнок. Родители то ли крикнули на ребёнка, то ли ребёнок громко плакал. Из какого-то кафе или отеля позвонили в службу защиты детей, приехал наряд "спасателей" от родителей - и ребёнка изъяли с 7-ми дневной визой. "Спасли" от вот таких "родителей-садистов" российских. Наши дипломаты боролись больше года из-за того, чтобы ребёнок имел свидания с биологическими родителями (туристами). Это феномен, который уже становится...

 

Вот возьмите Карелину, ситуация с Финляндией.

Поехали дети навестить папу на две недели с русскими паспортами, соответственно, и с финской визой. Захват туристов - это уже реальность на сегодняшний день, потому что раз приостанавливается вот эта миграция в виде жён, которые там будут плодоносить им... Причём норвежцы делают тоже очень много исследований о приплоде: кто больше приплода даёт. Так вот, россиянки входят в самую плодоносящую категорию, поэтому рекомендуется населению мужскому и женскому. То есть женщины, пожалуйста, давайте русских мужей сюда, а вы - этих, потому что они - плодоносящие и хороший генофонд. В общем, нужно обновить кровь. Вот этого всего, извините меня, этой паранойи их всех я не знала. Ноги бы моей там не было.

 

Я уже два года борюсь за право свиданий с собственным сыном. Брейвик, который расстрелял восемьдесят человек, имеет право звонить в день своим родственникам. Люди, приговорённые к смертной казни, имеют право во всём мире на переписку и на звонок родственникам. А русская мать - не имеет, потому что она опаснее, чем приговоренный к смертной казни и всего остального. Потому что она может демографический объект склонить к тому, что, во-первых, может человек узнать (ребёнок), что есть Россия, а, во-вторых, он может узнать, что есть ещё натуральные отношения, то есть естественная семья (мама и папа). Происходит полная деформация сознания детей - переориентация.

 

Артём Войтенков: Ужас! Страшные вещи рассказываете.

 

Ирина Бергсет: Приходят письма вот на Правда.ру, мне их пересылают. Люди говорят: "Вы неправильно говорите о педофилии. Вы просто сейчас подняли в России истерию о педофилии. Это уже прошлый век то, что у вас происходит - там, одиночки какие-то, психи всякие".

Речь идёт о том, что в одной только Норвегии девятнадцать тысяч негосударственных обществ по перепрофилированию детей, переориентации.

 

Вот я вам рассказывала о самоубийствах. В Норвегии отчёт Осло-университета даётся по трём графам: дети от нуля (обратите внимание):

- девочки-лесбиянки (самоубийцы),

- девочки-бисексуалки

- и девочки-натуралки,

- мальчики-геи,

- мальчики-бисексуалы,

- мальчики-натуралы.

 

Возможно, есть ещё тридцать других градаций: некрофилы, зоофилы и так далее. Я не знаю.

 

Анна Кисличенко: Имеется в виду, что в семь лет ребёнок уже должен как бы задумываться.

 

Ирина Бергсет: Он в ноль уже идёт и развивается в определённой категории. То, что рассказывал мой сын, это - не педофилия, а некий тренинг на вот какую-то другую ориентацию. Кто это может делать с моим родным ребёнком? Как мне и нам в России защитить права натуральных детей на неприкосновенность вот этими сообществами до восемнадцати лет хотя бы.

 

Анна Кисличенко: Цитата: "сексуальное образование начинается с момента рождения".

 

Ирина Бергсет: Вы можете себе представить?!

 

Артём Войтенков: Это из этого доклада, да?

 

Анна Кисличенко: Да, из доклада. Вот тут есть целая глава, которая называется "Почему в четыре года уже поздно?" Сейчас Фондом ЮНИСЕФ ООН, это фонд защиты детей ООН, заведует человек, который в 60-ых годах был помощником Генри Киссинджера в Совете по национальной безопасности США. Затем он возглавлял политическое планирование Госдепа США, затем он стал главой вот этого Совета по национальной безопасности США (уже при Клинтоне), и его кандидатуру выдвигали на пост директора ЦРУ. То есть подумаем, насколько этот человек имеет отношение к детям. Он является директором.

 

Ирина Бергсет: Но насколько он чувствует стратегическое направление, он курирует Россию особенно. То есть насколько это стратегически...

 

Артём Войтенков: Важно.

 

Ирина Бергсет: Да, стратегически важно. Сегодня на уровне всяких информационных войн и других технологий, там, разрушения стран, семей. Речь идёт не о захвате территории России, речь идёт не о наших алмазах и даже не нашей нефти. Речь идёт о том, что ЦРУ и всех этих товарищей интересуют наши дети.

 

Анна Кисличенко: Дети, образование как факторы геополитической борьбы, скажем так.

 

Ирина Бергсет: По поводу "с нуля". Поскольку я прекрасно понимаю, что моего сына в Норвегии без моего ведома действительно дрессировали и воспитывали сексуально в норвежских традициях с нуля - просто это факт... Вы знаете, люди думают: верить или не верить здесь в России. А я мчусь и говорю, что есть целое поколение уже людей, родителей, которые должны научиться с этим жить, говорить об этом спокойно, говорить об этом без истерии, что "мы, да, прошли через вот эту трагедию - дезориентации наших детей".

 

Расскажу Вам о том, что в 2012 году в Нидерландах (его поймали в Америке) был осуждён человек, который признался в изнасилованиях ста детей. Причём сейчас речь идёт о том, что в Европе мода, новая мода, и в Америке тоже, поскольку это примерно одна система, на интим с детьми новорождёнными. Звучит непонятно, страшно.

 

Я говорю.

Вот товарища посадили, он признался. Его зовут "рижский монстр", не будем пропагандировать его фамилию. Они все называют себя "монстрами" вот эти руководители. Не педофильных кланов. Поймите, это не педофилия. Мы столкнулись с неким новым феноменом. Он признался.

 

Анна Кисличенко: Расширение понятия о сексуальной ориентации.

 

Ирина Бергсет: Вот по сексуальной ориентации. Он помогал детям. Он - сам представитель гомосексуальной семьи, у него есть муж или жена (как они называют) - тоже мужчина.

 

Родители не имеют права нигде в мире проходить свидетелями по делу об изнасилованиях таких детей. Причём из этих восьмидесяти или ста детей, которых всё-таки нашли доказательства, младшему было девятнадцать дней от рождения, старшему - два с половиной года. То есть то, что я говорю, - это сказать страшно, услышать страшно, но речь идёт о факте, который проходит мимо нас. Мы, родители заботимся о детях или кто?

 

У этого человека изъято не уничтоженных файлов, фотографий, порнопродукции с новорождёнными - это мелочи. Речь идёт о том, что спрос на такую продукцию огромен, гигантский: и в Америке, и в Европе. А это наши с вами дети - дети натуралов. Кто их рождает? Это раз.

 

И второе. То, что на сегодняшний день Россия кричит о том, что мужчины, мы будем их кастрировать, они якобы представляют опасность - это неправда. 90% в Европе потребители продукции, в том числе, порнопродукции с новорождёнными - это женщины. Я не знаю, почему. Именно эти женщины феминистки, которые в швейцарском парламенте в 2010 году запретили слово "мама" и "папа" как дискриминационные. Те феминистки, которые в 2012 году (в прошлом) поставили на обсуждение в Европейском парламенте о запрете уничтожения в Европе из школьной программы, из детских садов всей традиционной детской литературы, то есть сказок, где мать заботливая, трудяга типа Золушки, а отец-кормилец - это всё уже прошлый век. Со дня на день проголосуют за это и сожгут эту литературу, и будет инквизиция. Если вы своему ребёнку читаете такие сказки, то вы - не член современного общества и так далее.

 

Поэтому мы оказались сейчас, когда на нас идёт ювенальная юстиция, созданная вот этим сообществом, для уничтожения литературы и натуралов... Если мы сейчас не объединимся, не возьмёмся за руки и не скажем, что наши дети - это наше будущее. И что мы владеем детьми - не то слово, но найти правильные слова и сказать, что мы встанем на их защиту.

 

Вот поэтому мы вышли на этот марш, поэтому мы - не какие-то фигуры, которые нам говорят там, с Путиным или где. Я прошла вот это все, и я говорила людям, что я хочу видеть внуков, я хочу знать, что я смогу их обнять, что я смогу их качать в люлечке, и что никто не будет в детском саду тётенька какая-то снимать порно с моими детьми, именно тётенька, а не дяденька. И если нам наши сотрудники милиции, которые знают, будем говорить так: высшие эшелоны. Есть, конечно, люди, которые специализируются в области педофилии. Но нам нужно в каждом городе, в каждом районе создавать такие отряды по борьбе. Как у них по борьбе с наркомафией. Но это не педофилия. Мы должны найти другое слово. Речь идёт о другом. У нас есть специалисты русскоязычные в Италии.

 

Анна Кисличенко: Отряды по борьбе с разложением семьи и традиционных ценностей.

 

Ирина Бергсет: Может быть. Антисемейной какой-то политике, может быть. Вот то, что там ведётся в Европе. Но дело в том, что у этих маленьких детей, я хочу об этом сказать, которые были у этого "рижского монстра", нет следов преступления. То есть мы сталкиваемся с новой формой передрессировки детей, когда целыми медицинскими учреждениями создаются инструменты для этого перекодирования, создаются формы ухода от последствий. Чтобы никаких последствий не было видно на ребёнке. Дети, как многоразовые игрушки, дети, как орудие какого-то демографического..., я не знаю. Перекодируют их.

Мой сын, например, говорит: "Я ненавижу бэби".

Я говорю: "Почему?"

 

Анна Кисличенко: Кто такой бэби?

 

Ирина Бергсет: Бэби - маленький ребёнок (новорождённый). Потому что новорождённый участвует во всех этих оргиях. И у мальчика двух лет, четырёх лет: он должен его бить. Ненависть именно воспитывается, дрессируется на вот этих оргиях. Что это такое? Я хочу сказать, что в Норвегии "Барневарн" была создана в 92-ом году, примерно в 90-е годы.

 

Анна Кисличенко: Как в Финляндии, кстати.

 

Ирина Бергсет: Да. Одна из самых первых, старейших таких систем. Самая древняя, конечно, это Великобритания, но это отдельно. Потому что колониальные все эти технологии связаны именно с быстрым восстановлением нации, быстрой сменой национального кода - это отдельный случай.

 

Анна Кисличенко: Это в принципе англосаксонская технология, которую экспериментально отрабатывают в первую очередь в Скандинавии.

 

Ирина Бергсет: В 92-ом году прошёл такой эксперимент. Был детский сад в городе Бьюгн. Бьюгн - это не город, а, естественно, деревушка какая-то маленькая. В этом детском саду было изнасиловано (норвежском) сто детей. Родители заявили, что дети рассказывают какие-то странные вещи. Причём я говорю, как простой человек совершенно, что они идентичную абсолютно картинку рассказывали тех же ритуалов, о которых рассказал мой сын спустя двадцать лет.

 

Анна Кисличенко: То есть, то, что с детьми, это и двадцать лет назад было?

 

Ирина Бергсет: Да. Они выросли, они до сих пор рассказывают это всё. Но победа этой "Барневарн" была создана. Есть такой сайт Педофилияинфо в Норвегии. Он там датчанином создан. Мы писали в криминальную полицию, что его нужно закрыть, потому что это популяризация вот этих всех открытых форм.

 

И они пишут, что мы гордимся этой победой. Нам удалось четыре миллиона человек (всю страну) убедить в том, что эти дети фантазёры.

То есть вся страна сказала: "Да, эти дети - фантазёры! Они придумали, они - бяки. Они врут на родителей. Они врут на всех".

Вы представляете? Те дети получили компенсацию по десять тысяч долларов. В этот год вводится норвежская компенсация (в Норвегии) за изнасилование детей и создаётся "Барневарн" - целый штаб такого гестапо, который будет в случае, если ребёнок проговорился, его наказывать и пускать по этапу. Открыто пишут эти люди.

 

Если ювенальная юстиция создана для этого, то тогда какое ей дело в России с нашими детьми? Мы же должны это понимать. Это очень многоплановое явление, решает очень много проблем и не только перекодирование детей на какие-то секс-меньшинства.

 

Но я скажу, что в 2012 году норвежские режиссёры решили убедить в том, что детки-то все фантазёры, весь мир. Они снимают фильм, который называется "Охота" про детский садик в Бьюгне, который сейчас вышел на экраны в Москве. Главный герой этого фильма норвежец, актёр. Он получил премию за лучшую мужскую роль. Подаётся это всё под совсем другим "соусом", что несчастный мужчина искал работу, расстался с девушкой. Речь идёт о явной полигамии, они не указывают на вот это гейство какое-то. И вдруг попадает в такую ситуацию: у него работа, он воспитатель в детском саду.

 

Действительно в Бьюгне работала подставная фигура была воспитатель-мужчина, которого посадили на год, расследовали, что всё абсолютно бесследно и его отпустили. Вот он (вот этот герой) становится жертвой истерии. То есть вот эти родители и тот педофильный скандал, который был в 92-ом в Норвегии, преподносится сегодня как истерия, которая может сломать, там, или опасна для человека. Поэтому вот эти технологии проводятся и сейчас. И с помощью таких фильмов - победителей Каннского фестиваля.

 

Артём Войтенков: А он - победитель Каннского фестиваля?

 

Ирина Бергсет: Он - не победитель, но, я говорю, лучшая мужская роль - это своего рода победа. Вот эти фильмы сейчас убеждают человечество косвенно, что зачем же такую истерию? Человек-то может быть экспериментирует или как-то детям хорошее делает. Дело в том, что всё это преподносится под "соусом", что дети имеют право на сексуальные чувства с нуля, дети имеют право на секс-разнобразие во всех этих оргиях.

 

Анна Кисличенко: На выбор пола.

 

Ирина Бергсет: Да. Дети имеют право попробовать со всеми животными всё это в детском возрасте. Поэтому вот такая большая проблема. Я бы молчала об этом. Я вам ещё раз говорю, что я работала перед отъездом в Норвегию клерком в аппарате Госдумы, у меня всё было хорошо, спокойно, я почти ушла из профессии, писала для души только в журналистике. И возвращаться вот в эту скандальную тему, может быть, никогда в жизни бы не планировала. Но сейчас я должна идти за детей, потому что я иду из-за своего сына. Вот плакат: "Норвегия, верни Мишу Бергсет русской маме!". Я с этим плакатом вышла на этот марш. И я действительно призвала людей, вот, Анна знает, и родителей к тому, чтобы они увидели в этой ювенальной юстиции, которая преподносится нам, что "мы будем спасать вас от родителей-алкоголиков и всё это", что на самом деле тридцать лет шёл эксперимент в Европе. Практически родительство полностью раздавлено, разобщено. Родительство как таковое, связь между родителем и ребёнком.

Двести тысяч в Норвегии, триста тысяч в Швеции, двести пятьдесят тысяч в Финляндии - это поколения.

 

Артём Войтенков: Про Германию мне, кстати, ещё тоже рассказывали.

 

Ирина Бергсет: В Германии огромное количество. Израиль.

 

Анна Кисличенко: Дорогие друзья, я вчера была в суде и вот то, о чём ты нам сейчас рассказывала: как ты пришла, как ты пришла с мальчиком, как его увезли, как потом отдали - это всё история, в которой я вчера участвовала, это всё уже сейчас есть в Москве, к сожалению. И не только в Москве.

 

Ирина Бергсет: Второй раз у меня изымали тридцатого мая. В дверь позвонили два полицейских и два сотрудника опеки. Я открыла дверь на цепочку, заглянула, вижу, что это они. Естественно, у них револьверы, у всех этих полицейских.

- Мы пришли забрать Ваших детей.

- Я позвоню адвокату.

Я звоню адвокату, она говорит: "Да, по закону Норвегии, вы обязаны им отдать. Если вы окажите сопротивление, детей всё равно сейчас заберут, но вы их не увидите больше никогда".

Соответственно, давится психологически на мать. "Вы должны отдать детей. А завтра мы потребуем документ ".

"Завтра" - они вам объяснят завтра.

Я дала телефон адвоката. Они ей сказали: "Она же сумасшедшая, и что она хочет убить детей". Наверняка они ей что-то сказали.

 

Я открыла дверь, детей забрали, в чём стоят. После этого я должна всю оставшуюся жизнь доказывать, что я - хорошая мать, что у меня образование есть, что я была в шоке. У любого человека, когда забирают, он в шоке.

Но есть случаи в Норвегии: африканский отец, у него отбирали шестерых детей. Он расстрелял, убил, смял, там, я не знаю, лопатами, что у него было под рукой, всех этих четверых, кто пришёл, а потом повесился сам. Есть такие случаи.

 

И есть случаи в Норвегии, когда мальчик, которого забирали в приют, его насиловали во всех этих приютах. Он дожил до восемнадцати лет. Он вышел, он купил ружьё, пришёл и расстрелял этих приёмных родителей, которые всё с ним делали.

 

Есть случаи, когда мальчика забрали такого же, как у меня (Сашу), и он хотел к маме (норвежского ребёнка). Ему сказали, что это - паранойя. Его кормили лекарствами и сделали из него овощ. И после криков прессы, там, и всего. Хотя она у них и не кричит, фамилия и имя не назывались. Его отдали маме в инвалидном кресле, и он не мог говорить ничего. Он похудел на тринадцать - пятнадцать килограмм, это дистрофия, это всё просто необратимые процессы.

 

То есть если ты хочешь к маме, то тебя сломают в любом случае. Хотим ли мы этого для России? У России сейчас есть шанс, мы действительно патриархальная страна в том смысле, что мы живём семьями. И вот если мы сохраним эту семейственность, это право на вот эту традиционную - да, отсталую семью.

 

Артём Войтенков: Что значит "отсталая"?! Это нормальная семья.

 

Ирина Бергсет: Для нас! А вот в Европе… Когда вы входите во Франции (Захарова рассказывала) в любое сообщество, вы пришли на вечеринку или что-то, там первый вопрос: "Ты кто?" Ты должен сказать, что я - гей, бисексуал, не знаю, там, некрофил и всё это. Если ты говоришь, что натурал, ты - просто отстой, презрение, ты - вчерашний век, извращенец. Ты просто быдло. Ты вообще ничего не понимаешь в жизни. Люди от стыда перестают это говорить. Вы можете себе представить?! Хотя на вид эти люди женатые, имеют женщин, а каждая женщина имеет, там, ещё полигамную эту сеть своих женщин для развлечения или ещё что-то. Я не вникаю в подробности.

 

А в Финляндии, вот мы всё никак Йохана Бекмана не можем допросить, есть статья Гражданского кодекса за зоофилию. И развод предоставляется внеочередной, если жена приходит и в суде говорит: "Вы знаете, я застала своего мужа с козой". То тогда их разводят быстрее, чем, если вы просто не зоофилия, а просто какие-то у вас другие претензии. А муж застал жену, если можно, с лошадью. Я вообще в такие вещи не вникаю. То есть это нормально, понимаете, для этих людей. (?!) Это мы - отстой.

В Англии говорят: "Какая педофилия! Это креативный секс для элиты".

 

Да у нас вон женщина бежала, восемнадцать лет пожила в Англии, Ирина Сидельникова. У неё был сожитель, просто друг как бы. Она вдруг заметила (девочка родилась), что он (случайно обнаружила) член садомазохистского клуба в Англии. И она говорит: "А как же с ребёнком?" Потом она пошла к психологу. И психолог ей говорит: "Дорогая! Вы - отстой, вчерашний день. Это не что-то, там, извращение. Это креативный секс для элиты". Она заткнулась и потихонечку стала готовить отступные (мудрая женщина), чтобы съездить в Россию. А девочка смотрела телевизор, и там местный Шумахер, который гоняет: "Мама, а этот дядя приходил ко мне играть в доктора. О, а эта тётя из парламента, она со мной играла в ванной. А это - то-то".

 

Вот когда тебе твой ребёнок так говорит... Я просила этих товарищей: "Давайте обследуем моего ребёнка. Если это ложь, то тогда будем заниматься чем-то другим". Они написали: "Мать затаскала ребёнка по врачам. Она очень опасна. Она озабочена".

 

Анна Кисличенко: Ну, понятно. Слишком близко к сердцу всё принимаешь.

 

Ирина Бергсет: Естественно, да. Потому что вот эти все истории, если людям сейчас не рассказать... Я, ребята, с этим шоком жила, меня дрожь била. Потому что когда меня вот это всё пришло - информация, потом я читаю. Всё-таки я филолог: у меня французский, английский, норвежский, шведский, датский. И в Гугле я уже научилась эти массивы переводить. Да, это близко.

 

Вы знаете, что они поставили в Норвегии?

Сначала у них легализованы были браки однополые под этим видом. Потом усыновление легализовано. У них же все священники - лесбиянки и геи, они заявляют о себе так: "Я - гей. Я - лесбиянка". Они - это священники в этой протестантской церкви. Так сейчас они ставят вопрос о праве венчаться с детьми. Следующий этап - жениться на детях! То есть для чего тогда вот это всё было? Не для того, чтобы воспитывать наших детей, а для того, чтобы жениться.

 

Гомосообщества, нетрадиционные сообщества, скажем так - я не знаю, есть ли там тридцать видов. Давайте так: традиционные сообщества и нетрадиционные, натуралы и ненатуральные сообщества. Они ставят целью наших детей втянуть с нуля сначала как секс-ориентацию, а потом это всё легализовать. В нашем понимании - педофилию.

 

Если мы, как овцы или кто-то, или как овощи, будем сидеть и ждать, мы промухаем. Я промухала своих детей, ребята. Я говорю: я потеряла ребёнка. Я могу ему помочь. Я помогу. Посмотрите на моего Сашку. Я сидела, я занимаюсь с ним, и он нормально учится. Он у меня поступит в университет. Он говорит мне: "Я пойду в спецназ. Я буду помогать наших детям. Мы создадим детский спецназ и будем с вертолётами спасать наших детей".

 

Анна Кисличенко: Создадим обязательно.

 

Ирина Бергсет: Это - горячие точки. Это война - микровойна каждой русской семьи.

 

Артём Войтенков: Да это не микровойна, это уже большая война.

 

Ирина Бергсет: Артём, но если мы будем молчать об этом, то тогда кому нужен... Я сидела и думала: "Стыдно, я прошла через это".

Знаете, как изнасилование, допустим, на улице, как у нас человек проходит два - три раза. А потом, да, как журналист, потом проходишь и начинается такая миссия, что я не могу молчать.

 

Я спасаю своего сына первое тем, что это педофильное сообщество или какое-то трусов, которые не могут выстраивать отношения со взрослыми людьми, поэтому засвеченный ребёнок им не интересен. Самим фактом, если вот родители, которые через то прошли, они засвечивают детей в СМИ или где-то - это уже защита ребёнка. Они уже не посмеют, хотя, конечно, есть вариант, что будут мстить и так далее - много очень убитых детей. Но всё равно нужно делать шаг. Я этим живу. Сначала это давало мне возможность не сломаться, не сойти с ума, психически и так далее. Это никакой не пиар. Люди, к сожалению, смотрят так: "Ну, да, твоё горе, у тебя никто не отнимет твою педофилию". То есть я не хочу это использовать, но я обязана говорить об этом для того, чтобы у вас ребёночек не попал в такую сеть здесь, потому что они внедряют своих людей сюда.

 

Анна Кисличенко: Да. Мы слишком много уже пропустили.

 

Ирина Бергсет: В детские сады, в школы - везде. Сколько таких форсайт-проектов, когда все дети будут кучковаться в одном месте 2030, и потом родители будут приезжать и гей-сообщества разбирать их, кого хочет. А мы, конечно, все - плохие, у нас маленькие зарплаты. Их будет Запад забирать. Вот, который Матвиенко продвигала, 2030-ый.

 

Анна Кисличенко: Про форсайт-проект я обнаружила очень интересную информацию о том, что все люди, которые участвуют в реформе образование: ключевые какие-то, например, Гонтмахер, там, Исаак Фрумин - они же все участвуют в разработке этого знаменитого форсайт-проекта 2030.

 

Ирина Бергсет: То есть что это такое? Уничтожение наших детей и внуков? Или это захват и уничтожение? Или это, наоборот, переделывание в другое сообщество? Во всяком случае, извините, если переделать детей всех в геев, то всё равно это уничтожение человечества, так или иначе. Это уничтожение фактически.

 

Анна Кисличенко: Депопуляция. Три "Д", как Фурсов говорил: депопуляция, деиндустриализация, десоциализация.

 

Ирина Бергсет: Но пока сейчас вот эта депопуляция, как ты говоришь, - это демографическая война идёт. Мы ещё называем "сотовой" войной. Если семью рассматривать, как соты.

 

Ирина Бергсет: Сотоцентрическая, да, она разработана Пентагоном. Это какие-то реальные вещи, но мы родители, мы же - какая сила? Я, например, кандидат наук, в их понимании - доктор, мозг. Я хочу использовать его на защиту своих детей, и в данном случае своей страны. Мне говорят: "Как же она побежала туда и сейчас она стала такой патриоткой".

 

Я - патриот поневоле.

Для того, чтобы ощутить шарм России, именно этой патриархальности и семейственности, может быть, нужно потерять. Я слишком дорого заплатила собственным ребёнком и вот таким страшным опытом. Поэтому меня не надо называть, там, каким-то странным патриотом Запада или всё.

 

Слава Богу, мы - вот эти люди, которые вкусили это, сто семей.

Мы стоим вокруг России и кричим вам: "Мы - гости из будущего. Пожалуйста, остановите это, не пустите это внутри границы, поставьте железный занавес. Имеется в виду, какой-то ментальный, в виде законов, в виде всего. Остановите, выдавите эту нечисть за пределы России".

 

А когда мы добежали сюда до России, я хочу это выдавить сама вместе с вами, вместе взявшись за руки. И если нужно будет как-то политически, как говорят, родительство легализовать и обозначать, - давайте обозначим: что мы - сила, что нас никто, как родителей, не сломит, никакие либералы. Даже наши либералы, я думаю, не подозревают о том размахе либерализма по отношению к новорождённым, который уже есть.

 

Набор текста: Наталья Альшаева

Редакция: Наталья Ризаева

http://poznavatelnoe.tv - образовательное интернет телевидение

Скачать
Видео:
Видео MP4 1280x720 (1210 мб)
Видео MP4 640x360 (451 мб)
Видео MP4 320х180 (239 мб)

Звук:
( мб)
( мб)
Звук 64kbps MP3 (38 мб)
( мб)

Текст:
EPUB (53.51 КБ)
FB2 (157.26 КБ)
RTF (642.78 КБ)

Уничтожение Европы

Габор Вона - лидер партии "За лучшую Венгрию" и депутат Европарламента Бела Ковач об уничтожении национальных государств в Евросоюзе.
США управляет Евросоюзом, навязывает европейским странам свою культуру и экономические отношения, что ведёт к уничтожению исторических государств и народов.

Контейнер

Смотреть
Читать

Габор Вона

Как живёт Венгрия 1

Видео: http://poznavatelnoe.tv/unichtozenie_europa

 

Собеседники:

Габор Вона - лидер партии "Йоббик - За лучшую Венгрию"

Бела Ковач - депутат Европарламента от партии "Йоббик"

Александр Дугин - философ, социолог, политолог, http://dugin.ru

 

Александр Дугин: Уважаемые коллеги! Мы начинаем нашу встречу  на социологическом факультете Московского государственного университета, которая посвящена взаимоотношениям России и Восточной Европы, судьбам Европы. Сегодня гостями нашего факультета, Центра консервативных исследований и кафедры социологии международных отношений, являются очень видные и уважаемые гости. Это руководитель одной из очень крупных парламентских фракций Венгрии Габор Вона и депутат Европарламента Венгрии Бела Ковач. Они представляют официальную делегацию в Москве для развития российско-венгерских отношений и разработки совместных проектов.

 

Во-первых, о Венгрии. Сейчас существует такое явление, как кризис  евроинтеграции, все мы знаем. Венгерское правительство и венгерский парламент являются сегодня одними из пионеров многовекторности внутри Европы.

 

Мы обычно слышим о многовекторности на постсоветском пространстве (например, на Украине, которая за Россию и за Европу), но мы совсем ничего не знаем о многовекторности в Восточной Европе. И вот руководитель Венгрии Орбан, в частности, когда он вступил в свою должность, первый визит совершил в Казахстан, сказав, что восточное направление для Венгрии, для Восточной Европы является приоритетным в политике. Да, эта страна – член Евросоюза, но одновременно ориентация на Восток, возврат к корням. Венгры вышли из наших евразийских степей, потомки Атиллы, гуннов, финно-угров, тюрок, древних скифов, сарматов, тех же евразийских племен. Это очень важный тренд.

 

Обычно мы ждем поворота от славян в панславянизм, но вот наши братья – и словаки, и болгары – они тоже присматриваются к этой восточной ориентации, а венгры, от которых мы этого меньше всего ожидали, сделали такой резкий шаг. И теперь два слова. Поэтому представитель венгерского парламента, Европарламента в России – это не такой уж редкий случай. И это прекрасно.

 

И второй момент. Какова партия, которую возглавляет Габор Вона? Партия называется "Йоббик". Это партия консервативная, что тоже очень интересно, потому что нам Европа представляется как такой парадиз либеральных ценностей. Но есть и другая Европа, и она представлена в Европарламенте на уровне миллионов европейских тенденций, обществ, политических, социальных, общественных организаций. Эта альтернативная Европа не имеет вообще ничего  общего с основной европейской повесткой дня. Это Европа ценностей, это Европа традиций, это Европа здорового христианского, католического отношения для католических стран. Это Европа семьи, это Европа традиций, это Европа корней. Эта Европа – на самом деле европейская Европа, которую вообще от нас прячут. Нам дают какую-то американизированную Европу, это квази-Европа, и говорят, что другой нет.

 

Вот, пожалуйста. Это представители реальной партии, реальный, не выдуманный Европарламент, венгерский парламент, партия уважаемая. Конечно, европейские представители гиперлибералов пытаются показать такие консервативные движения в карикатурном свете, но на самом деле это обычная идеологическая борьба. Это та Европа, с которой России, конечно же, надо иметь дело, у которой можно многому поучиться, много полезного в диалоге выяснить. И я с удовольствием предоставляю  слово, право голоса нашему уважаемому гостю Габору Вона, руководителю венгерской фракции такой другой консервативной, по-настоящему европейской, дружественной нам и очень интересной для нас Европы.

 

Габор Вона: Сердечно приветствую всех присутствующих. Разрешите мне на своем языке обратиться к вам. С переводчиком, разумеется. Я благодарен господину Дугину за возможность этой встречи. Это очень важный момент в моей жизни, без преувеличения.

 

В 2010 году наша партия в первый раз участвовала в парламентских выборах Венгрии. Тут возникла проблема: по предварительным подсчетам при парламентских выборах мы ожидали добиться всего лишь 1%, но на практике получилось 17%. Сейчас мы являемся второй-третьей крупнейшей силой, а с учетом возраста избирателей до 35 лет – мы занимаем первое место. Не субкультура, а среди молодых – это самое распространенное направление. Для большинства венгров это вопрос не идеологический. Это из-за социальных проблем, из-за отрешения от прошлого.

 

Всё большая часть венгерского общества возвращается к альтернативному европейскому мышлению. Когда я получил эту возможность выступления, мы договорились, что я буду вести дискуссию про русско-европейские, русско-венгерские отношения. В этот процесс обсуждения русско-европейских взаимоотношений необходимо включить роль США. Всё это нужно понимать в этом треугольнике.

 

Упрощенно, но чётко можно сказать, что пока на сегодняшний день США являются дефективным ребёнком Европы. В то же время Евросоюз – не что иное, как придаток Европы. А вот Россия в настоящее время как раз есть хранительница европейских ценностей. Как бы это ни было странно, Евросоюз нельзя было назвать европейским. Гораздо больший европейский смысл сохраняется и сохранен в России и благодаря России. К сожалению, американизм распространился во всем мире. Можно сказать, что это царство количества вместо царства качества и господство денег над всем. В то время как раньше – в Средние века – Европа имела какие-то ценности, то сейчас всё сводится только к деньгам.

 

Как Европа оказалась в таком положении? С окончанием Средневековья Европа потеряла свои прежние ценности. Казалось, что за несколько десятилетий вся Европа рухнет, но вместо этого она начала колонизацию. Первым направлением колонизации была как раз Америка, в которой было уничтожено коренное население. Как нам известно, туда были перевезены рабы из Африки. Если раньше Америка была добычей Европы, то вдруг неожиданно она самостоятельно встала на ноги, и более того – взяла на себя руководящую роль над миром. Теперь американцы колонизируют весь мир.

 

Получилось то же самое, что и раньше. Европейская модель капитализма была неработоспособна, также и теперь американская модель оказалась неработоспособной. Эти страны могут выживать только лишь за счёт колонизации. Как рак уничтожает человеческий организм, так и эти общества уничтожают весь мир.

 

Почему США превратилось в такое государство? Всё это происходило в одно время с образованием колониальной системы Европы. Европе требовалась добыча. Коренными американцами стали самые низшие слои, которые отправились из Европы в США: репрессированные слои населения, религиозные фанатики и прочие низшие слои. Этот некачественный общественный коктейль создал американское государство.

 

По сей день это отражается на текстуре американского общества, на культурном уровне, на политическом стиле, на экономическом образе, на превосходстве денег над всеми ценностями. Это мировая держава, которая не имеет прошлого и не может показать здоровый быт для мира. Теперь, как будто мировая держава – душевный инвалид, мстит своей матери – Европе – за плохое воспитание.

 

Возможно, многие в России считают, что Европа является союзником США. На самом деле Европа лишь играет роль слуги – поступает согласно приказам США. Идёт какая-то секретная война, в которой Европа находится в проигрыше. Евросоюз полностью подчиняется США, как будто является их очередным штатом.

Не случайно всё чаще поднимается вопрос о Соглашении о свободной торговле. Нужно быть слепым, чтобы не заметить, что все проблемы Европы экономического характера, которые сейчас наблюдаются, вытекают из американских поступков. Не в интересах Америки, чтобы Европа была сильной страной, а евро – сильной валютой.

 

Сегодня Европа находится в такой путанице, когда она не может сражаться ни с США, ни с азиатскими странами. Она не может быть конкурентоспособной не только с внешней стороны, но также не может решить и свои внутренние проблемы: падение численности населения, потеря ценностей, безработица (особенно среди молодых), противостояние разных национальных интересов внутри Европы.

 

Куда движется Европа? Каково её будущее? Для всех должно быть очевидно, что Евросоюз – это неработоспособная модель. Многие считают, что в таком положении нужно увеличивать интеграцию и создать Европейские Соединённые Штаты, где страны-члены фактически теряют все свои свободы. Однако считается, что это создаваемое новое общество будет управляемо.

На мой взгляд, это большая ошибка – хотят усовершенствовать то, что является основной проблемой. Это не может привести ни к чему хорошему. Скорее всего, все эти проблемы вытекают из действий США, цель которых и дальше ослаблять Европу, полностью удерживая власть и экономическое превосходство.

История повторяется, только в обратном направлении. В прошлом Европа захватила Америку для того, чтобы решить свои проблемы таким путём, а сегодня происходит обратное: Америка пытается захватить Европу, чтобы решить этим путём собственные проблемы. Для этой цели и реализуется Соглашение о свободной торговле.

 

На мой взгляд, будущее Евросоюза ни в коем случае не должно быть копией американской системы. Нельзя, чтобы национальные традиции были полностью разрушены. Общество, которое теряет свои традиции, неизбежно разрушается. Будущее должно быть основано на признании ценностей и прошлого. Его можно строить не только на традициях, но и на прошлом, как на основании.

 

Древние европейские корни – это римское право, христианские ценности, греческая философия и наши общие ценности, которые были взяты, согласно национальному характеру. Итальянцы прибавили свою жизнерадостность, французы – эстетику, англичане – пуританизм и простоту, немцы – прилежность, а русские – глубину осознания существования. Средневековые народы Европы были едиными, но в то же время сохранили свои различия и ценности. Надо понимать, что эту разницу не отнимают от Европы, это прибавляют Европе.

Тот, кто хочет создать новую Европу должен строить её на этих старых корнях римского права, греческой философии. В то же время нужно сохранить и национальный характер. Не нужно всё это просто приспосабливать к современности. Нужно строить такую общую Европу, в которой каждый сможет прибавить своё и этим исцелить Европу.

 

Теперь Запад съедает Восток. Какова в этом роль Российской Федерации? Для меня, для моей партии, для нас Россия – это не противник Европы, как многие считают на Западе. Россия является последним шансом Европы. Ни в коем случае не нужно нацеливаться на вступление в Евросоюз – не стоит садиться на тонущий корабль. Это никому не принесло бы пользу.

 

Необходимо, чтобы Россия за счёт своих традиций смогла быть противовесом американизации Европы. Чтобы увеличить у вас понятие ответственности – вы должны спасти Европу. Вы способны на это как на духовном и культурном уровнях, так и на экономическом и политическом уровнях. Получается, что Россия должна поступать с Европой не так, как сейчас с ней поступают США, то есть не колонизировать Европу, а найти в ней своих союзников, которые против глобального господства США. Со всеми этими союзниками Россия может построить новую Европу, в состав которой будет сама же и входить. Для Средней и Восточной Европы, в которой находится и моя страна Венгрия, это вопрос жизни и смерти.

 

Для нас Евросоюз – это не просто тупик. В рамках этого общества у нас самое плохое положение – нас просто колонизировали. США обманывали всё венгерское общество и остальные средние и восточноевропейские страны в том, что Брюссель приносит свободу и великолепную жизнь. Свобода означает, что можно "свободно" делать то, что разрешают США. Безработица Венгрии уступает только безработице Греции – это не очень хороший результат.

 

Скоро будет 10 лет с момента нашего вступления в Евросоюз и можно смело сказать, что нас просто обманули. Не мы нуждались в присоединении к Евросоюзу, а Евросоюз нуждался в том, чтобы Венгрия присоединилась к нему. Наши рынки отняли. Разрушили, снесли наши заводы. На прилавках наших магазинов разместили свои товары. Венгрия, которая имела прекрасные возможности и в сельском хозяйстве, и в обработке пищевых продуктов, теперь ест голландский сыр, датскую свинину, испанские овощи и немецкие салями.

 

В то время как цены выросли до западноевропейских (тут мы догнали Запад), зарплата венгерского работника в фирме, которая принадлежит западной корпорации, составляет 20%, а иногда и 10% от зарплаты западного рабочего. Корабль тонет, а мы работаем как бурлаки на Волге. Так что Венгрии совсем не всё равно во что превращается Европа. Для нас это вопрос жизни или смерти.

 

Очень важны взаимоотношения России и Европы. Я вижу, что в Европе ведущую экономическую роль играет Германия. Экономически поднимаются две евразийские державы. В первую очередь Россия и во вторую – возможно, Турция. Поэтому я думаю, что будущее Европы и будущее Венгрии, будут определять эти три державы: Германия, Россия, Турция. Именно поэтому для нас очень важно создать хорошие взаимоотношения между этими четырьмя странами. Получается, что союз евразийства может превосходить и иметь очень хорошие преимущества перед атлантизмом.

 

Возможно, что скоро Венгрия встанет перед выбором: стать ли ей евроатлантической страной и присоединиться к Евразийскому союзу или попробовать сохранить какое-то промежуточное независимое положение. Конечно, следует взвесить все "за" и "против" и принять решение.

 

Я уже уверен, что первый путь – путь евроатлантизма – можно исключить, потому что это приведёт к гибели. Эта дорога никуда не ведёт, это тупик. Об этом же говорит увеличение роли партии "Йоббик" и поддержание её идей среди молодёжи. Это только вопрос времени, чтобы "Йоббик" получила какую-то правительственную роль.

 

Какой бы путь не выбрала Венгрия, ей точно следует обновить отношения с Россией, как экономические, так и культурные, и  энергетические. Ей нужно усилить связь с Россией. Самыми первыми эту идею в Венгрии выдвинула партия "Йоббик", и большинство голосует за эту идею.

 

Однозначно, я верю в евразийское сотрудничество. Верю в то, что основные ценности соединяют Европу и Азию. Верю в то, что необходимо найти самые подходящие формы для этого сотрудничества. Это должно быть в рамках какого-то общественно-политического и теоретического сотрудничества. Во всё это я верю. Также я думаю, что недостаточно находить только форму сотрудничества, так как не системы создают культуры, а именно культуры создают собственные системы. Не форма создаёт содержание, а содержание подыскивает подходящую форму.

 

Для нас это означает, что если мы хотим создать более гармоничную, более человеческую Европу, то мы должны работать над созданием основы для этого в наших обществах, в наших кругах. Нужно поднять общество. Мы находимся как будто в "матрице" и мы должны освободить наших людей из глобального гипноза, из глобальной "матрицы" капитализма.

 

Наша жизнь на Земле должна развернуться в сторону трансцендентности. Может быть, это кажется старыми, несовременными задумками, но наш успех показывается, что у общества есть определённые потребности и оно нуждается в этих смыслах. Это есть самая слабая точка сегодняшнего мирового порядка.

 

Если мы направимся по этому пути и найдём содержание, то форма образуется сама собой. Если общество живёт в своих традициях, в своих ценностях, то это может даже самые плохие системы превратить в человеческие. Также как современное общество может погубить даже самые хорошие системы. Поэтому я желаю и вам, и нам увидеть свет в конце тупика и вместо тьмы евроатлантизма привнести свет евразийского смысла.

Спасибо за внимание!

 

Александр Дугин: Уважаемые коллеги, прежде чем предоставить слово Бела Ковачу, депутату Европарламента от партии "Йоббик - За лучшую Венгрию", я хотел бы сказать несколько слов от лица нашего факультета. У меня сложилось впечатление, что я слушаю какую-то потрясающую, удивительную музыку. Очень не хотелось, чтобы господин Габор Вона прекращал говорить, потому что такие речи можно слушать вечно. Это первое ощущение.

 

Во-первых, искренне, я первый раз встречаюсь с политиком такого уровня, который цитируете Рене Генона и начинает свою речь с аллюзии на "Царство Количества и знамения времени". Во-вторых, я первый раз встречаю политика, который осознаёт, что только трансцендентное измерение является основанием для построения полноценной философской политической модели. Я подписался бы здесь под каждым словом и с геополитической точки зрения, и с философской, и с исторической. Поэтому – просто шок.

 

До этого мой друг Клаудио Мутти, итальянский традиционалист, написал мне о встрече с господином Габором Вона в Будапеште такие слова: "То, что говорит Габор Вон настолько хорошо, что даже не может быть правдой", - написал Мутти. Сейчас я убедился, что это может быть правдой.

 

Последнее замечание. Недавно опубликовали очень интересное исследование, которое сейчас  будет уместно. Это исследование Русского генофонда относительно того, какое количество хромосом в русском этносе максимально. Выяснилось, что в значительной степени русские и финно-угорские народы по сути дела являются одним этническим субстратом.

 

Мы говорим на другом языке, у нас другая культура, мы славяне по идентичности. Но евразийские финно-угорские корни очень глубоки. Складывается впечатление, что слушая финно-угорскую речь, перед нами вырастает дополнительный материнский язык – древнейший язык наших предков, который создаёт свою собственную картину. Удивительное чувство.

 

Когда я смотрю венгерские фильмы – я смотрю их без перевода. Я не знаю ни слова по-венгерски, но я погружаюсь в магию этого удивительного, очень понятного языка. Понятно, при полном отсутствии каких бы то ни было греческих, латинских и славянских корней. Это тоже удивительный опыт.Я думаю, что те слова, которые господин Вона говорил о русском мессианстве, о роли России – это то, что мы все втайне в себе носим, это то, что мы все очень хотим. Но ни в Европе, ни в России так по-настоящему должного внимания нам, русским, никто не оказывает. Мы стали смотреть на себя глазами продавцов дешёвых, несъедобных гамбургеров.

 

Мы просто видим себя, как колонизированную территорию. Мы осознаём себя оккупированными непонятно кем, просто рабами. Приезжают люди из Европы и говорят, посмотрите на ваши богатства, посмотрите на вашу культуру, посмотрите на вашу историю. Посмотрите на ваши возможности. В конце концов, посмотрите на ваше материальное положение. Это люди из Европы, члены Евросоюза. Это не Украина, стоящая вслед за Турцией. Как на Украине шутят: "Когда Украину примут в Евросоюз? Вслед за Турцией. А когда Турцию? Никогда".

 

Поэтому на самом деле эти европейские ценности, стоящие в этот мусор, о котором говорил господин Вона, а они ещё учат нас демократии. Вот люди из демократии, они рассказывают, как она действует. Это поразительно. Я думаю, что это начало очень важной тенденции в Европе.

 

Всё больше и больше людей говорят, что думают так, как господин Вона. Он становится не только спикером – выразителем венгерского молодёжного движения. Обратите внимание – молодёжного! Люди не какие-то бывшие коммунисты, которые просто проживают ностальгию. Люди – молодые, первая партия – меньше 35-ти лет. Это будущее Венгрии. Новая Венгрия. Это будущее Европы – сначала Восточной, а потом и всей Европы. Будущее, а не прошлое. Не какие-то ностальгические грёзы, которых уже скоро не останется. Евразийство и в России представлено в первую очередь молодёжью. Это молодёжное движение, это будущее.

 

Поэтому я в восторге от этой речи. Я думаю, что мы с нашей стороны сделаем всё возможное для того чтобы налаживать активное взаимодействие с партией "Йоббик - За лучшую Венгрию". У нас есть свои определённые ресурсы, интеллектуальные и политические, которые мы приложим, чтобы поддерживать таких людей в Европе. На самом деле это очень важно. Они есть в каждой восточно-европейской стране, в каждой европейской стране. Это не один, и не два человека. Это силы на уровне политических инстанций и это внушает колоссальный оптимизм. Я очень рад и очень благодарен господину Габору Воне.

 

У меня есть вопрос, с которого я начну, а потом предлагаю всем включаться. Мой вопрос заключается в следующем. Рассматривали ли вы возможность создания европейской структуры, которая бы объединила представителей разных стран – Восточной Европы и не  только – стоящих за такую континентальную Европу и отвергают евроатлантическую Европу?

 

Габор Вона: Конечно, мы хотели бы создать такую организацию, но с точки зрения Венгрии это немножко затруднено, потому что у нас в связи с Трианонским договором с окружающими странами имеются определённые проблемы. Многие просто враждуют. Всё, что исходит от венгров, – дай бог, спасёт от этого. Поэтому наша роль может быть очень важной, но первый шаг мы вряд ли сможем сделать. Наверное, поэтому я и нахожусь здесь, чтобы попросить вас сделать этот первый шаг.

 

Александр Дугин: Благодарю. Пожалуйста, коллеги. Представляйтесь и задавайте вопросы.

 

Вопрос: Господин Вона говорил про тонущий корабль, про то, что Россия на сегодняшний день представляется единственным выходом и про то, что содержание определяет формы сотрудничества. Я хотел бы уточнить, если мы имеем содержание, то какие формы сотрудничества в среднесрочной перспективе вы можете назвать?

 

Габор Вона: Я действительно думаю, что Евросоюз – это тонущий корабль. Очень важно сделать акцент, что я – скептик в отношении Евросоюза, но не скептик в отношении будущего Европы.

 

Россия – это как минимум спасательная лодка. Россия – это ключевой вопрос евразийского сотрудничества. В первую очередь всё зависит от России, насколько она всерьёз думает создать Евразийский союз. В России имеется достаточный культурный и экономический запас для того, чтобы объединить тонущие европейские страны в идее расширения евразийского смысла Евразийского союза.

 

Если бы это зависело от меня, то я бы завтра вместе с Венгрией вступил в Евразийский союз. Но нужно как-то убедить остальную часть венгерского общества. Для этого нужны какие-то положительные результаты, которые можно показать. Я реалист, для меня достаточен сам смысл. Но большинство людей – материалисты, для них самый важный вопрос – прожиточные возможности. Не надо на них сердиться, такова жизнь. Этот факт просто следует учитывать. Теперь, ключевой вопрос в нахождении формы какого-то экономического сотрудничества, содействия. Евразийский союз означает для Венгрии и экономические возможности. Тогда люди с радостью будут менять "старую обувь" на новую. 

 

Вопрос Валерия Коровина (директор Центра геополитических экспертиз): Насколько, по-вашему, венгерское общество осведомлено о том, что такое Евразийский союз? Насколько оно имеет представление об этом явлении? Как это представление отличается от представлений венгерской политической элиты?

 

Габор Вона: Могу ли я задать ещё вопрос? Знает ли министр иностранных дел России, что такое Евразийский союз двадцать лет спустя? Новое поколение уже имеет представление об этой возможности – о Евразийском союзе, потому что вы этот вопрос уже подняли. Появился интерес среди молодёжи, многие уже составили первое впечатление. Разумеется, более старшие слои населения противостоят этому. Тем не менее, среди них есть некоторая часть населения, которая вспоминает советские времена, некоторая часть просто боится, что если Венгрия выйдет из Евросоюза, то за этим последуют какие-то наказания.

 

Факт в том, что "Йоббик" была первой партией, которая подняла этот вопрос с евразийским смыслом. Насколько сейчас это распространяется в обществе? Об этом говорит то, что нынешнее правительство, которое имеет 2/3 голосов в парламенте, после нас, "Йоббика", тоже пошло по пути восточного партнёрства. Только у них не создано для этой цели никакой структуры. У них нет нужных административных сил, дипломатов. У них работают люди, которые за последние двадцать лет получили образование либо в Европе, либо в Западной Америке. Они просто не приспособлены к тому, чтобы думать в этом направлении, либо просто не хотят этого делать.

 

Поэтому я считаю, что в интересах Венгрии необходимо усиливать связь между нашими странами именно через молодёжь. Пусть венгерская молодёжь приезжает хотя бы учиться в Россию, также как и молодёжь из России приезжает учиться к нам. Давайте на почве дружбы или любви построим общее будущее!

 

Вопрос: Большое спасибо господину Габору Воне за выступление. Я бы хотел в своём вопросе коснуться того момента, который он обозначил, говоря про роль Трианонского договора, про противоречия, которые существуют между Венгрией, национально-ориентированными силами и соседними странами.

 

Мне кажется, что здесь проблема не только в Трианоне. Это общая проблема для всех восточно-европейских национально-ориентированных сил. Она связана и с геополитикой Восточной Европы, и с существующей геополитикой, и с существующими границами, принципами, по которым они создавались. Огромная проблема существует между всеми национально-ориентированными силами, особенно примерно в тех же Балканах: сербские, болгарские национально-ориентированные силы, если не ненавидят друг друга, то недолюбливают. Ненавидят друг друга болгарские и сербские национально-ориентированные силы. Огромные проблемы у венгерских суверенитистов, национал-патриотов, консерваторов. В принципе, у политических сил, придерживающихся с идеологической точки зрения исходных позиций в Румынии, Словакии, например, или в той же Сербии.

 

При этом существует общее идеологическое сходство, существует понимание проблем, стоящих перед Европой в целом, проблем сохранения суверенитета, проблем национальных традиций. В то же время огромная энергия тратится на эти противоречия между национально-ориентированными силами. Как вы думаете, возможно ли преодоление этих противоречий, на какой идеологической и политической платформе?

 

Габор Вона: Спасибо за вопрос. Если поднимается вопрос Трианона, то возникает риск, что мы будем несколько часов разговаривать на эту тему, потому что для венгров это очень большие потери. Не забывайте, что в Трианоне мы потеряли 2/3 страны и 2/3 населения. Поэтому даже просто разговаривать с окружающими странами – трудно. Ведь они грабители нашей территории и нашего населения. Такую ситуацию создали в интересах западноевропейских держав. Как будто бросили камень в воду. К сожалению, старый принцип – разделяй и властвуй – до сих пор работает.

 

Могу сказать, что одновременно в советской системе венгры, живущие в Трансильвании, имели собственную автономию в рамках Румынии. Московская власть заставила румынскую власть дать автономию всем венграм, проживающим на территории Трансильвании. Теперь и Румыния, и Венгрия являются членами, так называемой, демократической Европы. Не то, чтобы у венгров нет автономии в Румынии, а даже вопроса нельзя поднять в рамках Евросоюза о том, чтобы дать автономию венграм в рамках Румынии.

 

Хотя, даже если рассматривать на уровне Евросоюза, то самые крупные меньшинства какого-то населения на территории какой-то страны – это именно венгры, проживающие в сегодняшней Румынии. Как же мы должны отказать в помощи этим людям? Ведь они же наши братья. Очень хорошо эту проблему создала Западная Европа. Насколько затронуты наши национальные чувства, настолько же, если бы на моём месте сидел словак, или румын, он мог бы тоже привести аргументы в защиту своих национальных чувств.

 

Если бы мы могли решить этнические проблемы Средней и Восточной Европы, то сразу было бы ясно, что мы имеем общие проблемы во внешней политике, а также в экономике, общественности и во всех остальных областях. Два года назад, когда у нас был Конгресс... Я поэтому и поднял вопрос, что требуется какое-то применение среднеевропейских стран для того чтобы иметь какое-то будущее.

 

Поскольку в Европе меня считают крайне радикальным политиком, то постоянно получается в ответ ложь, которую несут про меня, потому что я говорю правду. Это никого не интересует и в прессе нигде не появилось, что руководитель крайне правой партии предложил мир остальным народам Восточной и Средней Европы. Конечно, очень тяжело будет решить этот вопрос, но либо мы все вместе погибаем, либо двигаемся вперёд.

 

Если венгры, проживающие в Трансильвании, получают свои права, тогда я буду сторонником того, чтобы все остальные народы получили свои права. Я полностью открыт для сотрудничества с любыми радикальными партиями и организациями окружающих стран. Я думаю, что если бы удалось усилить сотрудничество со Средней Европой, то одновременно было очень важно, чтобы среднеевропейские страны согласовали свои отношения и совместно создали бы хорошие взаимоотношения с Россией.

 

Я боюсь, что если Россия будет поддерживать какую-либо одну из этих стран, то остальные будут считать, что Россия поддерживает именно ту страну, которая против них. Это усугубит проблему, ухудшит отношения, и решение принимать будет тяжелее. Это очень важно, потому что для средне-восточного европейца, как и для словака, венгра и для кого угодно, русский человек и европейское общество намного ближе, чем другое европейское общество. Если я открою любую книгу Достоевского или Толстого, то я не смогу эту книгу просто положить, я буду читать её до конца. Если я начну читать книгу Руссо или Локка, то после прочтения двух страниц я начну засыпать.

 

Александр Дугин: Благодарю вас. Вы знаете, у меня есть тоже один вопрос, может быть, практический. Дело в том, что мы развиваем евразийское движение в Европе. Я только что вернулся из Греции и был очень удивлён, что там на самом высоком политическом уровне есть силы в руководстве, которые один в один повторяют ту основную платформу, которую вы сейчас изложили. Правда, это левые силы. Они ориентированы на интеграцию, на Евразийский союз, на сближение с Россией, на возможный выход из той Европы, которая есть. Такие же серьёзные силы есть в современной Румынии, в Болгарии.

 

Когда Россия выступает с этой инициативой, которую предлагаете вы – интеграция евразийских сил, это вызывает сильную отрицательную реакцию у европейцев. На мой взгляд, потому что наши противники, атлантисты, играют на исторических клише: уход Запада из Европы означает приход туда русских. Это абсолютно неверное, и самая главная причина этому – мы не можем этого сделать.

 

Есть очень важное понятие reality check (сверка с реальностью). Как только мы поймём, что Россия при всём желании в современном состоянии не сможет установить никакого контроля над Восточной Европой ни по одному из направлений, тогда у нас будет совершенно другое понимание происходящих процессов.

 

Россия может помочь. Россия может противодействовать атлантизму. Но она не сможет при всём желании этого сделать. Это настолько нереалистично, что ни один вменяемый политик, включая самых крайних об этом никогда не скажет, не подумает и даже не напишет у себя. Это важно.

 

Когда я был в Японии, то этот же вопрос вставал в японском МИДе, мне сказали: "Вы хотите, чтобы американцы ушли с нашей территории, и пришли вы?" Я говорю: "Вы совсем не понимаете, у нас нет сил, нам нечего у вас разместить. Мы просто хотим, чтобы американцы ушли, а появились японские военные базы. Поэтому Россия сейчас в том положении (может быть, наша слабость – это плюс), что мы не можем сейчас разместить в Восточной Европе наши базы. Мы просто очень хотим, чтобы оттуда ушли американские и больше ничего". Это шанс для стран Восточной Европы отстоять свою собственную национальную идентичность с точки зрения технической реалистской логики и анализа.

 

Тем не менее, образ (имидж) такой есть. Поэтому я бы хотел спросить. Практически реально назревает тема новых проектов в Восточной Европе. Из какой бы страны, как вы думаете, лучше всего эта инициатива исходила? Вы говорите, что Венгрии препятствует Трианонское соглашение. Явно, что Польша не созрела, например. Сербы занимают слишком острую пророссийскую позицию с одной стороны, и слишком проевропейскую с другой. А какая восточноевропейская страна (пусть нейтральная, на подобии Швейцарии) могла бы стать платформой, инициатором, чтобы вызвать доверие других восточноевропейских сил, ориентированных в том ключе, который вы, господин Вона, описали?

Благодарю вас. Это очень практический и очень важный для нас вопрос.

 

Габор Вона: Я тоже считаю, что было бы неправильно, если бы начала Сербия. Хорватия сразу же не присоединилась бы к этому. Венгрия не может начать распространять этот Евразийский союз в Европе. Однако Венгрия смогла бы непосредственно присоединиться к Европейскому союзу, если он уже существует. Может быть таким путём пойти и присоединиться по одному к Евразийскому союзу?

 

Как только "Йоббик" появится в правительстве и будет иметь правительственную силу, то просто присоединит Венгрию к Евразийскому союзу. После этого вопрос будет не в том, насколько восстанет Восточная Европа и какие страны присоединятся, вопрос будет в том, насколько этому будет сопротивляться Западная Европа и к каким последствиям это может привести.

 

Если, например, Венгрия выйдет из Евросоюза, то она начнёт развиваться. Это будет очень опасно, потому что это покажет Брюсселю, что вдруг страна, которая выходит из Евросоюза, поднимается. Так что они будут принимать все меры и использовать все возможности для того, чтобы не допустить выхода Венгрии из Евросоюза.

 

Мы конечно не просим Россию содействовать нашему выходу из Евросоюза. Мы сами оттуда выйдем, если наша партия окажется в правительстве. Но нам требуется, чтобы мы могли показать будущее для венгерского общества с помощью России. Если на митингах в обществе  мы поднимали вопрос: "Хорошо ли нам в Евросоюзе? Не пора ли из него выходить? Прошу всех поднять руки, кому нравится Евросоюз" и на этих митингах никто никогда руку не поднимал.

 

В то же время люди боятся. "Нам сейчас плохо, но если мы выйдем из Евросоюза мы вообще умрём с голода".Поэтому мы должны показать им какую-то альтернативу, какую-то возможность, какую-то перспективу, какое-то будущее. Только так мы сможем вывести людей из Евросоюза и сдвинуть их в сторону Евразии в массовом порядке.

 

Историческая роль России состоит в том, чтобы показать – не надо бояться, работающая модель есть.Эта альтернатива лучше, чем то, что есть сейчас: больше свободы, более сильная экономика, больше рабочих мест. Если венгерское общество получит такой импульс, то за 5-10 лет можно реализовать присоединение Венгрии к Евразийскому союзу.

 

Когда Венгрия присоединилась к Евросоюзу, то многие поддерживали эту идею, потому что была очень большая реклама. Сейчас получается наоборот: среди венгров большинство отвергает Евросоюз, чем поддерживает его. Если напрямую задать венграм вопрос: "Голосуй: нужен тебе Евросоюз или нет?", то 2/3 уже говорит: "Нет, не нужен". Если задать вопрос: "Хочешь ли ты выйти из Евросоюза?", то уже мало тех, кто кивнёт и скажет: "Да, я хочу выйти". Потому что люди боятся неопределённости, они боятся будущего. Они думаю, что если мы выйдем из Евросоюза, то попадём в пустоту.

 

Это моя самая большая политическая задача – во всех разговорах с  населением, с обществом объяснить им это. Сделать это очень тяжело, потому что нет положительного примера, нет будущего.

 

Вопрос: ЕС представляет собой мягкую силу, если говорить политическим языком. Есть ещё Североатлантический альянс – это инструмент жёсткой силы, и прямой агрессии. Венгрия тоже является членом НАТО. Как вы рассматриваете возможность выхода из Североатлантического альянса? Сможет ли в этом сыграть какую-то роль Вышеградская группа, в частности вооружённые силы Вышеградская группы, и привести к созданию восточноевропейских сил?

 

Габор Вона: "Йоббик" не поддерживала вступление в НАТО, но тогда мы были ещё не партией, а только объединялись, будучи студентами вуза. Вышеградские страны – это четыре страны: Словакия, Польша, Чехия, Венгрия. Эта четвёрка фактически не работоспособна, она не работает как раз в большей части в связи с Трианонскими проблемами. Представители стран собираются раз в квартал, немного выпивают и расходятся по домам. Ничего не делают, но дома всем рассказывают: насколько мы любим друг друга. На следующий день они отправляются в Брюссель и вонзают нож друг другу в спину. Так что эта группа навряд ли будет работать.

 

На первом этапе я не поднимал бы вопрос выхода из НАТО. Поскольку если люди услышат новости про оружие, войска, то они начнут бояться. Поэтому следует сначала создать экономическую основу, а уже потом действовать шаг за шагом. Если экономическая основа поднимется на должный уровень, то после этого сразу возникнет вопрос, что мы делам в НАТО, если нам это не нужно? Но сейчас политически мы вряд ли сможем это реализовать. Сейчас это затруднено. Если бы это услышали наши политические противники, то посчитали бы, что мы готовимся к какой-то войне. Так что нужно этот вопрос обсуждать очень осторожно. Однако в перспективе мы однозначно должны выйти из НАТО, я полностью поддерживаю эту идею.

 

За то время, которое прошло после присоединения к НАТО, была полностью разрушена венгерская армия. Та, которая служит где-то в Афганистане – насчитывает всего несколько десятков. Венгерская армия разделена на три части: первая часть принимает участие в так называемых международных миссиях; вторая часть готовится к принятию участия в этих миссиях; а третья часть отдыхает после возвращения из этих миссий. В самой Венгрии нет армии, как таковой.

 

Вопрос: В чём я вижу вину России? Российский интернет-портал "Russia Today" иногда, но очень мало и сдержанно говорит о своих успехах. У наших венгерских друзей (простите, меня немного распирает от гордости, потому что я тоже венгерского происхождения) есть великолепный интернет-портал, который фактически тоже использует только официальные комментарии, но своё мнение они редко добавляют к ним. Что мешало бы вам открыть совместный интернет-портал на словацком, венгерском, сербском, на каком угодно языке и просто комментировать успехи и события России, как нашего будущего союзника, нашего будущего опекуна – я не побоюсь сказать этого слова. Сейчас у России великолепно получается бизнес с китайцами – Европа не обязательна. А что нам мешает?

 

Второй вопрос к господину Вона. Спасибо, что вы приехали сюда. Я очень хотел услышать вас на сегодняшней конференции. Вы, в общем и в целом, представляете венгерскую молодёжь. Половина населения страны – женщины. Что есть в вашей партийной программе против тех явлений, которые происходят в Венгрии последние 10-20 лет (мне кажется, не больше)? Я 20 лет назад приехал в Россию. Тогда женщины в основном жили в семьях. Сегодня детская коляска – это не самый популярный товар в магазинах. Что нужно сделать, чтобы детская коляска стала самым популярным товаров в магазинах?

 

Спасибо! Единственное, я хотел бы добавить в силу того, что мы незнакомы: понравиться друг другу, будучи уже знакомыми – это очень легко.

 

Габор Вона: Большое спасибо за вопрос от моего соотечественника. Очень важный вопрос об Интернете. Многие спрашивают, как может быть, что "Йоббик" участвует в выборах и вдруг получает 17%? Очень многие партии с большим трудом перешагивали пятипроцентный порог, некоторым так и не удалось достигнуть этого значения, а мы получили сразу 17%. В чём причина? Причина как раз в Интернете и в том, что очень много молодёжи имело доступ к Интернету в 2010 году. Если бы в Венгрии не было Интернета, то я сейчас не сидел бы здесь и не сидел бы в венгерском парламенте. Всё это получилось благодаря Интернету. Все наши идеи распространяются только по Интернету. Все наши подразделения, связи и общение строится также с помощью Интернета.

 

Как раз поэтому и получилось, что мы стали популярны среди молодёжи в возрасте до 35-ти лет. Все спрашивают: "Почему? Может быть, более старшее поколение недостаточно умно?" Нет. Просто до них эта информация не доходит – они ежедневно не пользуются Интернетом. Они не посещают сайты, на которых все партии стараются рассказать о своих программах. Тогда как молодёжь всё это читает и выбирает, что им больше всего подходит партия "Йоббик".

 

Я уже говорил в 2010 году, что 2/3 венгерского общества – это сторонники "Йоббика", просто они сами ещё не в курсе этого. Многие посмеялись над этим, но когда они увидели результат в 17%, то улыбки застыли на их лицах. Я могу выступать на телевидении, только если у меня будет трое оппонентов. Поэтому для нас единственно удобный путь – это распространение наших идей по Интернету. Однако проблема в том, что молодое поколение Венгрии имеет мало доступа к Интернету. Даже если и имеет, то наши сайты не посещает в принципе.

 

Если мы достигли таких хороших результатов внутри страны, я считаю, что это очень хороший показатель к тому, чтобы и на международном уровне воспользоваться возможностями Интернета. Было бы очень хорошо создать такой международный интернациональный портал, на котором мы сможем разговаривать друг с другом и рассуждать. Если кто-то поможет претворить это в жизнь, то я "за" и буду помогать всем, чем смогу.

 

Второй вопрос очень сложный для Венгрии. Поскольку с одной стороны в Венгрии ежегодно уменьшается численность населения, начиная с 80-х годов – с того момента, как Венгрия вступила в МВФ. Это символично, но так оно и есть, и это не случайно. Как в Европе, во всём мире, так и в Венгрии во всём господствует финансовый подход, потребительство. Я понимаю, что это было целью либерализма с XVIII-XIX вв. Однако теперь эти цели уже фактически достигнуты. Теперь только поддерживается всё, что разрушает традиционное общество.

 

Если даже в Венгрии поддерживать рождаемость (наше правительство это в какой-то мере и делает), то необязательно, что молодёжь сразу начнёт рожать детей. Потому что проблемы существуют не только экономические, но и культурные. Мне 34 года и у меня до сих пор только один сын.

 

Из этого следует ещё одна проблема: из 10 миллионов жителей Венгрии, примерно 1 миллион – это цыгане. Если мужчине-цыгану 34 года, то он имеет не одного ребёнка, а уже, наверное, десять внуков. Теперь этот процесс кажется необратимым. Предыдущее правительство поддерживало увеличение численности цыган. Поэтому перед нами стоит большая задача: увеличение численности коренного населения и контроль безответственного размножения какой-то другой нации. Это нужно разделить, и поддерживать или не поддерживать.

 

Здесь проблема не в том, что они цыгане. Пусть у них более смуглая кожа, другая одежда и своя музыка, отличающаяся от венгерской. Проблема в том, что они разрушают текстуру венгерского общества и насильственно аннулируют традиции. Так что, как в начале и было сказано, наши внешнеполитические проблемы ничуть не меньше внутриполитических, которые мы должны решить.

Я озвучиваю эти факты. Вы можете найти в Интернете много подтверждений тому, что меня называют "противником цыган" и "расистом" только потому, что я говорю правду. Хотя я поддерживаю всех тех цыган, которые сделали что-то для пользы моей страны, и считаю их своими соотечественниками. Если "Йоббик" будет в правительстве, то честным цыганам будет также хорошо, как и честным венграм.

 

Однако либеральные силы специально используют цыган, увеличивая их численность, чтобы разрушить структуру венгерского общества. Они используют их как оружие против нас. Однако если же озвучивать правду, то на тебя навешивают ярлык расиста. Так что в Брюсселе я считаюсь расистом и почти чёртом. С другой стороны для большинства венгерского общества "Йоббик" является последним шансом для решения их проблем. Я очень надеюсь на то, что в ближайшее будущее детская коляска станет самым популярным товаром только потому, что жизнь – это святое дело, а не потому, что за это получают пособия, как цыгане.

 

Александр Дугин: Давайте предоставим слово господину Бела Ковачу, депутату Европарламента от партии, с лидером которой мы сегодня познакомились.

 

Бела Ковач: Благодарю вас, господин Дугин, и МГУ, который я закончил в 1986-м году. Уважаемые коллеги, я всегда испытываю особую радость, находясь в вашем прекрасном университете, а также имея возможность сказать пару слов. Да, я – депутат Европарламента. Сегодня мы говорили о многих проблемах, которые существуют в Евросоюзе. Честно скажу, что я не хотел бы их повторять, потому что они всем ясны. Тем более, я не хотел бы рекламировать здесь Европарламент и Еврокомиссию. Ваши политики (не только в МИДе, но и коллеги из Госдумы), с которыми я работаю, прекрасно о них знают.

 

Намного интереснее та тема, о которой я хочу вас проинформировать. По инициативе депутатов Европарламента и Госдумы РФ в начале этого года была создана особая рабочая группа - межпарламентская рабочая группа по энергетике между Евросоюзом и Россией. С вашей стороны – известный председатель Комитета по энергетике Иван Грачёв, сопредседатель этой группы, а с европейской стороны – скромный я.

 

Вы слышали, что Габор Вона говорил о том, что про него пишут всё, что угодно, только не хорошее. Начиная с чёрта, дьявола и так далее. Как быть депутатом Европарламента от такой партии, как "Йоббик"? Меня не зовут в какую-либо фракцию, но я очень люблю свободу. Я не отношусь ни к какой фракции, я на самом деле независимый депутат – это именно то, чего я хочу. Также это является причиной, почему я смог стать сопредседателем такого комитета или рабочей группы по энергетике.

Не буду загружать вас. Давайте лучше перейдём к вопросам.

 

Вопрос: Каков, по-вашему, процент депутатов Европарламента, которые либо на данный момент, либо потенциально могли бы разделять евразийский вектор устремления Европы? Возможно было бы в потенциале говорить о создании проевразийски ориентированной фракции в Европарламенте? Может быть не определённой именно как евразийская, но тем не менее из депутатов, обладающих минимальной симпатией в отношении России и стран бывшего социалистического лагеря.

 

Бела Ковач: С резкой критикой буду говорить об этом по отношению к депутатам Европарламента. В Европарламенте 756 депутатов. Большинство из них, примерно 740 (ответ уже практически дан), голосуют как машина, в которой не надо думать. Я вам честно скажу, что критериями отбора евродепутатов не является умение думать, обладание знаниями и представление определённых интересов (здесь я имею в виду своих избирателей). Быть евродепутатом, в первую очередь очень выгодно – это очень лёгкая работа. Что требуется от евродепутатов, особенно от тех, которые находятся во фракциях? А их 726 человек. От них требуется только одно – на пленарном заседании в Страсбурге голосовать согласно так называемому списку голосования: следить за этим списком и нажимать кнопки. Видите как легко – думать не надо.

 

Александр Дугин: Очень напоминает что-то.

 

Бела Ковач: Да, единственное отличие: тут нет секретариата, у которого очень много рук и который очень быстро перемещается между рядами. Здесь это проблематично, потому что заметят. Во-первых, администрация или сотрудники администрации не имеют права входить в зал заседания, где проводится голосование. Во-вторых, там столько камер, что виден каждый квадратный сантиметр.

 

Комментарий: Значит у нас больше демократии в парламенте?

 

Бела Ковач: Я не знаю. Но это всего ничего по сравнению с Верховной радой Украины. Меня не удивило, когда я увидел, что они голосуют в двух зданиях. Украинская специфика, скажем так.

 

Если уж мы заговорили об Украине, то мне очень понравился господин Кожара, который неоднократно был у меня в Брюсселе. Когда он ещё не был министром иностранных дел, мы организовывали для них различные круглые столы. Особенно на тему того, чтобы не отпускать Юлию Тимошенко на свободу.

 

Две недели тому назад он сказал господину Лаврову, что даже его смог удивить: "Вы знаете, Украина будет первой страной, одновременно находящейся и в Евросоюзе и Евразийском союзе". Я думаю, что Лавров глубоко задумается перед тем, как решить куда-нибудь его послать. Думаю, что он правильно решил никуда его не посылать, потому что Лавров знает, что господин Кожара рано или поздно вернётся в Киев. Его просто предупредили, что на двух стульях не усидеть. Может получиться, но результат будет печальным: ты упадёшь.

 

Возвращаясь к вопросу. В принципе это просто: ум не нужен, надо голосовать так, как прикажут, а если голосуешь не так – слушайте внимательно! – после того, как проходит голосование, секретариат проверят всех депутатов, как они голосовали: по списку или не по списку. Не по списку – штраф, а евродепутаты любят деньги.

Другая часть вопроса. Сколько депутатов поддержали бы идею вступления в Евразийский союз? Они вообще не знают об этом ничего. У них даже понятия об этом нет.

 

Вопрос: А восточный вектор?

 

Бела Ковач: Не зря я начал с того, как действует евродепутат. Если президиум фракции не обсуждает какого-то вопроса, и он не доходит до депутата: слушай, есть идея, она вот такая, не такая, позитивная, негативная, как мы к этому относимся? До этого момента он не будет самостоятельно на эту тему думать. Я нахожусь там уже четвёртый год и моё мнение однозначное.

 

Ненависть к России вне зависимости от фракции – это тоже главный указ, который доносится по всем фракциям до каждого депутата. Регулярно приезжают такие как Немцов, а Немцов с дружками приезжает регулярно. Такими как Касьянов и Каспаров. Они всегда появляются неожиданно, а при их появлении останавливается заседание. "Ой, давайте похлопаем! На балконе появился господин Немцов. Ура!" Это хороший пример для понимания того, что там происходит. Немцову наполняют аудиторию на 150 человек так, что свободных мест нет, такими людьми, которые совсем ничего не понимают, но им сказали, что надо сидеть.

 

Знаете, только некоторые люди, и я в том числе, имеем смелость задавать этим личностям вопросы. "Слушайте, давайте не будем. Ваше каждое второе слово: “Путин плохой”. Это уже всем ясно, даже если вы это всего два раза скажете, даже тому, кто совсем ничего не понимает в том, что вы хотите сказать". Тем не менее, они продолжают говорить об этом, потому что это приказ и им за это платят. То, что им платят – это мы прекрасно знаем, тем более, кто платит. Кстати, позавчера была передача по этому поводу. Железняк там был. Но мы имеем право задать ему вопрос: "Давай начнём с того, что ты вернёшь деньги банку в Нью-Йорк, а ведь это же ваш банк, не российский".

 

Также я прекрасно помню, как Владимир Вольфович немного освежил его стаканом с водой. В этих случаях Немцов даже шокирован, что в Европарламенте сидят такие депутаты. А какие? Он же не говорит, но мы прекрасно понимаем, что он думает о том, какие мы. Мы всё равно там. Тем более, когда он в микрофон говорит при всех: "Слушай, ты так хорошо разбираешься в экономике России. Я прекрасно понимаю, что ты – сторонник Путина. Давай я тебе памятник поставлю в Нижнем Новгороде". – "За что?" - "Ты мне поможешь Путина зарегистрировать в нашу партию, а ему показать, в чём я буду тебе помогать". Спасибо, но мне памятник не нужен, тем более при моей жизни и тем более от Немцова. Спасибо за вопрос.

 

Александр Дугин: Коллеги, я думаю, мы работаем уже два часа очень содержательно. Это одна из самых интересных встреч за последнее время, живая. Я хотел бы просто от лица всех нас – от лица нашего факультета, нашей кафедры, Евразийского движения, Центра консервативных исследований, молодёжных евразийских клубов, представители которых здесь были, всех, кому не безразлично – поблагодарить Габора Вона, за то, что он нашёл время в своём официальном визите в Россию к российскому руководству посетить наш университет, наш факультет; Господина Бела Ковача, депутата Европарламента. Мы сразу поняли, что имеем дело с главным лоббистом Евразийского союза в Европарламенте.

 

На самом деле, конечно, такая ложь, которая царит сегодня на Западе, долго не продержится. Либо Запад рухнет (и скорее он рухнет), либо человечество исчезнет, потому что ситуация крайне напряжённая. Мне представляется такая степень лжи и манипуляция сознанием, с которой мы имеем дело, на самом деле перешла за определённые границы. Та степень материализма, о котором говорил господин Вона, частично допустима, но она тоже перешла свои границы.

 

У нас есть такой прекрасный русский социолог Питирим Сорокин. Он развил теорию трёх типов цивилизации: цивилизация жёстко идеалистическая, средняя и материалистическая. Он считал, что мы находимся в конце материалистической цивилизации, которая необходимо сменится идеалистической. Не промежуточно, только он говорил. Коллеги, за ваш гиперматериализм вы получите сверхидеализм таких людей, которые отстаивают только ценности, только идеи, только культуру, только дух, только благородство, только качество против царства количества.

 

Я думаю, самое главное не в том, что мы сегодня встретились с большими друзьями нашей страны, искренними, близкими нам людьми, которые в Восточной Европе думают и мыслят так, как мы. Но мы ещё встретились и имеем честь общаться с людьми, которые по нашу сторону баррикад – на стороне духа против царства материи. На стороне истины против этой глобальной лжи, которая хочет окутать человечество, высосать из него все силы. Против той сети глобальной мировой олигархии, которая по сути дела блокирует развитие народов, культур, цивилизаций, обществ, и навязывает нам свою абсолютно омерзительную и человеконенавистническую повестку дня. Поэтому это духовное единство.

 

За это мы благодарим от имени всех господина Вону, господина Ковача. Надеемся, что сотрудничество с вашей прекрасной партией и вашей прекрасной страной Венгрией будет развиваться и процветать.

Благодарим вас!

 

Набор, редакция: компания "Орфографика" ( http://орфографика.рф).

http://poznavatelnoe.tv - образовательное интернет-телевидение.

 

Скачать
Видео:
Видео MP4 1280x720 (986 мб)
Видео MP4 640x360 (402 мб)
Видео MP4 320х180 (224 мб)

Звук:
( мб)
( мб)
Звук 64kbps MP3 (47 мб)
( мб)

Текст:
EPUB (29.08 КБ)
FB2 (98.36 КБ)
RTF (254.26 КБ)

Как живёт Америка 1

Подробности о жизни обычных американцев.
В США человека сразу загоняют в кредитное рабство - кредит на учёбу, кредит на автомобиль, кредит на дом, кредит на всё. Люди получают безполезное высшее образование, и идут работать официантами. Много людей постоянно принимают антидепрессанты, употребляют большое количество медикаментов. Американцы мало читают, даже своих собственных писателей. Им нельзя признаваться в своих слабостях, при любых неприятностях надо улыбаться. Однако они не жалуются на свою жизнь, так как им внушили, что США - лучшая в мире страна.

Контейнер

Смотреть
Слушать
Читать

Виктория Бутенко

Как живёт Америка 1

видео: http://poznavatelnoe.tv/butenko_kak_zhivet_usa 

 

Собеседники: 

Виктория Бутенко (писатель, rawfamily.com)

Артём Войтенков (Познавательное ТВ, poznavatelnoe.tv)

 

Артём Войтенков: Вы как человек, который жил долгое время и в Советском Союзе, в России, и в Америке, Вы можете сравнить просто одно с другим и рассказать действительно правду, что и как происходит. Сколько Вы лет уже в Америке прожили? 

 

Виктория Бутенко: Мне сейчас пятьдесят семь лет, и я прожила в Америке двадцать три года, а остальное время я прожила в России, то есть в Советском Союзе. Причём интересно, что половину жизни в Советском Союзе я жила на периферии - на Сахалине, а половину - в Москве. 

И в Америке я жила половину времени в Колорадо, в городе Денвер (в мегаполисе), а половину - в маленьком городе, поэтому есть что с чем сравнить.

 

Артём Войтенков: Вообще как Вы в Америку-то попали? Почему Вы там остались?

 

Виктория Бутенко: Когда началась перестройка, я открыла один из первых в Подмосковье кооперативов. Он назывался "Отцы и дети". Он был очень популярный, и про него много писали в газетах. 

 

Артём Войтенков: О, что-то я помню такое, да.

 

Виктория Бутенко: "Отцы и дети", да. И помогала, участвовала в создании ученической кооперации. У нас в Балашихе, где я жила, многие семьи участвовали: где-то около тысячи в общей сложности детей участвовало в этом. 

 

Идея была такая, что у каждого дома есть швейная машинка. Девочки, мальчики берут материал у нас, мы им выдавали материал, рассчитывали какой. А материал мы брали на ситце-набивной фабрике, слегка бракованный, мы из него выгадывали, чтоб по лекалам можно было. И они с родители дома шили детскую одежду, которую мы продавали через сеть магазинов по всему Советскому Союзу. Назывался кооператив "Отцы и дети". Эти дети зарабатывали часто больше, чем их родители-инженеры. 

 

Я участвовала в том числе во внесении поправки в Советскую Конституцию о том, чтобы разрешить детям работать и получать за это деньги, потому что это было запрещено раньше. 

 

В 1989 году на нас начала наезжать балашихинская мафия и требовать деньги - большие, которых у нас, во-первых, не было, а, во-вторых, я им сразу сказала: "Нет, это деньги детские, я не могу вам их дать. У нас нет очень больших доходов. У нас такой кооператив, больше патриотический, чем денежный". Они не поверили. Они продолжали приходить, и когда они поняли, что я так просто им не отдам, то они выстрелили мне в вывеску моего кооператива, начали кидать камни в окна, такие большие булыжники. 

 

У нас был автобус "КАВЗик", на котором 

  • − мы возили детей в бассейн,
  • − и мы организовали хор для них, наняли преподавателей, которые преподавали, ездили на гастроли.

Этот автобус нам разбили весь вдребезги, и все стеклянные части были разбиты ломами прямо у нас во дворе на глазах у всего дома, и другую машину разбили. И дошло до того, что я стала прятать детей у знакомой женщины, которая беременная была, в декретном отпуске (она в банке работала в Москве), и боялась вообще домой прийти.

 

Потом у нас заморозили счёт со всеми деньгами. Цель была, чтобы мы не выплатили деньги, чтобы был скандал. Я заняла деньги под большие проценты у других кооператоров и выплатила зарплату. 

 

Потом у нас отобрали помещение, которое было подвальное, которое мы отремонтировали с детьми и с их родителями. 

 

Тогда я написала статью и напечатала в "Комсомольской правде" ("Отцы города и дети подземелья" называлась статья). Этого мне уже не простили. Тут мне уже просто открыто сказали, что тебе осталось недолго. В это время я была приглашена на работу профессором университета Колорадо, и я с радостью согласилась ехать работать туда. И мы уехали. Мы думали, что мы уехали на шесть месяцев, а оказалось...

 

Артём Войтенков: То есть Вы хотели отсидеться? 

 

Виктория Бутенко: Да, мы хотели просто уйти от этого кошмара. 

Кроме того, магазины все позакрывались, не было еды. У нас было двое маленьких детей. Старшему было четырнадцать лет, он учился в школе, а Серёже было четыре года, Вале было три года. С едой очень было плохо. 

 

Артём Войтенков: Но это как раз девяностые... Развал государства. 

Почему же Вы остались? Почему Вы не вернулись?

 

Виктория Бутенко: Через шесть месяцев я потеряла работу в университете по какой-то совершенно глупой причине. Я не знала о том, что надо подавать заявление, что я хочу остаться ещё на один семестр там (каждый семестр надо было), и я его не подала. Я потеряла работу. Осталась без работы, без денег. У меня не было денег на обратный билет, у меня кончилась виза, у меня не было денег на визу и, вообще, мы жили уже в палатке у знакомого чеха на заднем дворе. Уже не стоял вопрос о том, куда возвращаться. Вопрос был: как выжить и как быть? 

 

Мы были без права на работу, без визы и без денег. И мы выжили. 

 

Артём Войтенков: Удивительно! Ещё с маленькими детьми!

 

Виктория Бутенко: С маленькими, с тремя детьми, да, и с мужем, который не говорил по-английски. Мы арбузное поле просто нашли, договорились. Арбузы продавали. 

 

Артём Войтенков: Но сейчас Вы уже в Америке достаточно известный... Да что там, в Америке - в общем-то, Вас знают по всему миру как, скажем, большого специалиста по сыроедению. 

 

Виктория Бутенко: Сейчас да. По зелёным коктейлям больше. 

 

Артём Войтенков: Но Вы сейчас всё равно живёте в США?

 

Виктория Бутенко: Я живу в США - я провожу там примерно три - четыре месяца в году. Остальное время я разъезжаю по миру, последние два - три года, по крайней мере.

 

Артём Войтенков: Интересны Ваши рассказы о том, как действительно в США живёт народ. То, что мы видим по телевизору и, вообще, то, что нам картинку такую рисовали, начиная с тех же 90-х годов, что США - это рай земной, всё там хорошо, а у нас всё плохо, всё ужасно, а там - демократия, свобода, гласность, деньги и всё, что хотите. Все мечтали туда уехать. И сейчас очень многие хотят уехать или в Европу, или в США. 

 

Как на самом деле обстоят дела? Там действительно всё так шоколадно: демократия, свобода, гласность? Или же всё обстоит по-другому?

 

Виктория Бутенко: Как в каждом обществе, чтобы понять людей, нужно пожить подольше. И в США есть, как бы, слои. 

 

Первое впечатление очень красивое: всё чисто, всё блестит, очень хорошие дороги (это не отнимешь), в магазинах всё хорошо и дома 

выглядят сверху хорошо, но внутри домов или фанера или ДСП. 

То есть дома с виду очень хорошо оформлены, красиво покрашены, но построены они из такого материала, который не прочный, токсичный и ненадёжный. 

 

Люди живут на самом деле не богаче, чем живут люди в России. Но их отличает такое качество, что они не жалуются. Они считают, что они живут лучше всех в мире. Очень многие американцы или не имеют машину, или имеют машину очень старую. Все они имеют машины в кредит.

 

Артём Войтенков: У нас, наоборот – американцы имеют несколько машин в семье, хорошие машины: папа, мама, дочка – у каждого своя машина. У нас такое представление. 

 

Виктория Бутенко: Может быть, в больших городах это? Хотя в больших городах людям невыгодно иметь машину, потому что парковка очень дорогая. Скажем, в Нью-Йорке есть такая парковка, которая пятьдесят долларов за два часа стоит. Когда я читала лекцию в Нью-Йорке, люди платили за лекцию двадцать пять долларов мне, а за парковку – пятьдесят. В больших городах – тоже не очень многие. 

 

Мои друзья очень многие имеют просто велосипед или старую машину. Вот такую, новую... Бывает, что одна или две машины в семье, но не каждый. Все эти машины куплены в кредит. Я не знаю никого, кто бы купил машину за cash, за наличность. Таких людей я просто не знаю. Их нет. Они просто покупают машину, ездят на ней несколько лет, потом покупают другую в кредит. Вот такая система. 

 

Одну разницу я заметила в поведении русских людей и американских граждан, что в России, даже бывает, наймёшь такси, он едет, везёт меня в Лексусе и говорит:

  • − Вот, как тяжело жить, как плохо, разорили.

Всё там кого-то ругают, и жалуются. И хорошо одет водитель, курит дорогие сигареты. 

Я смотрю и думаю: 

  • − Надо же, почему жалуется? Я сейчас заплачу ему хорошие деньги за то, что он меня в аэропорт отвёз. 

 

В Америке это не принято, не жалуются, несмотря на то, что живут беднее. 

Кроме того, в Америке жизнь очень дорогая. 

 

Артём Войтенков: Вы сейчас такие вещи говорите, что в Америке живут беднее, чем в России.

 

Виктория Бутенко: Да, многие люди живут беднее. Я, например, не знаю много людей, которые живут богато. У них очень дорогая квартира. 

 

Например, в Америке очень мало людей, которые работают на какой-то специальности – очень трудно устроиться на работу по специальности с высшим образованием. Я знаю очень много людей, которые имеют 2-3 магистрата, а работают официантами (это очень типично), или кассирами в магазине, или в "Макдональдсе" на минимальной зарплате. За примером далеко ходить не надо. 

 

Подруга моего сына (среднего), она имеет два образования магистра. Она работает официанткой в магазине. Жена моего старшего сына имеет образование магистра дизайна (у неё великолепное образование), она сейчас будет работать кассиром в магазине Costco (несколько лет она не работала, она была с двумя маленькими детьми), то есть она не может найти работу по специальности. 

 

Я думаю, что это какая-то система разработана, по которой американские люди вынуждены так жить. Как это получается?

 

В восемнадцать лет американского юношу или девушку родители ставят перед фактом, что всё, тебе восемнадцать лет, я тебя вырастил/вырастила, а теперь ты должен жить сам. Иди теперь, куда хочешь, живи, где хочешь, работай, как хочешь. Заранее им говорят (уже с четырнадцати лет), что восемнадцать лет тебе исполняется - всё: ты уходишь за порог. Как ты живёшь, это уже абсолютно твоё, я уже никакого не приложу к этому. Даже если они хотят, если им нужны деньги, у родителей могут занять под проценты, с контрактом, через юриста.

 

Артём Войтенков: Вот так - деньги занимать?

 

Виктория Бутенко: Да, у родителей. Иногда они даже предпочитают занять деньги в каком-то другом месте, а не у родителей. У меня работал парень (его звали Джеймс), который у родителей занял деньги на образование и выплачивал им проценты. А, например, его сестра, не захотела занимать у родителей деньги (она с ними поссорилась). Она вместо этого пошла в армию, чтобы армия заплатила за неё деньги, и погибла там. Он потерял сестру в армии. Вот так. 

 

Их ставят перед таким выбором: в восемнадцать лет вы должны покинуть родительский дом. Какой у них остаётся выбор? 

 

Тут очень услужливо приходит банкир и говорит: 

  • − Возьмите ссуду и будете шесть лет учиться, и за это время Вы разберётесь, где Вам жить. 

Ссуда включает в себя деньги – это примерно шестьдесят пять тысяч долларов. Но, конечно, выплачивать надо будет триста процентов. 

 

Артём Войтенков: Триста процентов?

 

Виктория Бутенко: Триста процентов, в три раза больше, то есть платить надо будет где-то двести десять - двести пятнадцать тысяч. Но это когда-то. А сейчас шесть лет Вы будете получать деньги, Вам будет платиться за учебники, за все Ваши занятия, преподавание. Вам будет оплачиваться жильё, и даже будут даваться деньги на питание.

 

Артём Войтенков: Кабала, вообще. Страшно. 

 

Виктория Бутенко: Да. Но многие, очень многие (большинство) на это идут, даже если они не хотят учиться, и им не нужно это образование, или они его не любят. Как правило, когда они идут в университеты или в колледж, они даже не знают, кем они будут, и каждые шесть месяцев они, передумывают. Американская система образования это позволяет. Они приходят в институт, они начинают брать общеобразовательные предметы.

 

Чтобы получить образование, скажем, дизайнера, нужно получить столько-то часов по философии, столько-то по рисунку, столько-то по физкультуре. А выбирать их можно, опять же, из нескольких: какую физкультуру, какой дизайн. 

 

Каждый семестр они ходят к так называемому Канцлер - это такой преподаватель (его назначают), который может им посоветовать, поговорить с ними, сделать собеседование и объяснить, куда им лучше пойти. Оба моих детей Серёжа и Валя кончили университет, и они тоже ходили каждый семестр и им говорили:

  • − Ты пойди туда, а теперь пойди туда. 

 

Артём Войтенков: Человек сам решает или ему говорят?

 

Виктория Бутенко: Он сам решает, но он иногда не знает, кем он хочет быть.

 

Артём Войтенков: Просто советует.

 

Виктория Бутенко: Да, дочь, когда поступала в университет, она думала, что она просто хочет быть художником. В конце концов, она получила образование художника по керамике, а второе, вспомогательное, образование у неё психолог. Вот такое странное сочетание. А сын у меня кончил по специальности "Психология общественных отношений", а вспомогательное у него – театральное.

 

Артём Войтенков: Всё гуманитарное. 

 

Виктория Бутенко: Гуманитарное, да. Таким образом, шесть лет они учатся. Учатся они не очень активно, очень многие пропускают. Часто вечером они пьют вино, коктейль, как правило, пьют. Ходят на танцы, знакомятся, тусуются, курят марихуану или табак. Потом утром приходят на занятия с не очень свежей головой. Каким-то образом сдают эти экзамены, получают свой диплом. 

 

Конкурса практически нет. В основные вузы конкурса нет. Есть только конкурсы в знаменитые вузы, такие, как Гарвард, Стэнфорд, в Лос-Анджелесский USLA. 

 

Потом очень часто, когда они кончают университет, они начинают жить своей жизнью и сталкиваются со следующей действительностью: 

им теперь нужно платить ссуду. Для того, чтобы платить ссуду, нужно иметь какие-то хорошие заработки. Они идут туда, куда они могут найти работу, скажем, официантом, потому что в Америке много ресторанов и кафе, и видят, что этих денег (полторы - две тысячи), которые они зарабатывают, им не хватает. 

 

Артём Войтенков: Почему они не идут по специальности?

 

Виктория Бутенко: По специальности работы нет: её получить необыкновенно трудно. По специальности работу найти очень трудно, вообще, практически, невозможно. Говорят, next to nothing (невозможно). 

Или нужно свой бизнес открывать, а этому их по их специальности не учили. А кто-то, кто имеет фирму, в которой бы он хотел нанять, уже имеет на кого-то виды или приглашает человека из какого-то видного университета. И таких работ очень-очень мало. На них очень большой конкурс. Тогда они становятся перед выбором: опять идти в другой университет и ещё шесть лет жить так. 

 

Артём Войтенков: Так ещё на одну ссуду?

 

Виктория Бутенко: Да, ещё на одну ссуду. Или просто работать в Макдональдс или... какое-то такое заведение на какой-то такой работе, или влачить какое-то существование полунищенское, или идти на пособие по безработице и всё откладывается.

 

Многие впадают в депрессию. Очень многие идут на второй срок университета - от безысходности. Или многие идут в армию, потому что им обещают, что им оплатят за проживание. Но тоже с этим есть проблемы, потому что не до конца платят: там тоже сейчас жёсткие рамки. 

Поэтому вся молодёжь, она учится. Все учатся. А потом начинается расхлёбывание: убегание от налоговой инспекции и от банков, скрывание доходов. 

 

Практически все американцы находятся в кабале. 

 

Артём Войтенков: Это достаточно частое явление, когда американцы скрывают свой доход и уклоняются от налогов.

 

Виктория Бутенко: Я не знаю. Это мне неизвестно. Я знаю: мои многие знакомые скрывают. Они не считают себя жуликами, потому что у них такая позиция, что, если я буду платить налоги, деньги пойдут на поддержку войны в Ираке, Иране, поэтому, если я не плачу, то я против войны. И их совесть на этот счёт не мучает. 

 

Артём Войтенков: Хорошее оправдание! 

 

Виктория Бутенко: Да. Но то, что все абсолютно американцы живут в долгу – это абсолютно. Может быть, один процент или два процента умудрились как-то не попасть в кабалу, а все живут в долгу. Например, я выплачиваю долг за три машины (я говорю "я", но - наша семья, мы выплачиваем за три машины). Дом мы решили не приобретать по этой причине. Мы его арендуем. Мы просто платим аренду. Аренду платить (мы подсчитали) дешевле, чем иметь дом свой. 

 

Артём Войтенков: Почему дешевле, чем иметь свой?

 

Виктория Бутенко: Потому что, если я плачу аренду, я плачу тысячу шестьсот долларов в месяц за двухкомнатный дом. У меня есть свой огород в этом доме, свой сад, огороженный забором. Если что-то ломается, приходит мой лендлорд (это мой хозяин) и он это всё чинит за свой счёт. Я не плачу никаких налогов за частную собственность. 

 

А когда-то у меня был дом (в течение трёх лет я владела домом), то я платила очень большие налоги. Я платила шесть тысяч долларов в год одних только налогов, плюс я платила деньги ежемесячно в банк за ссуду, которые были тоже больше тысячи долларов.

 

Артём Войтенков: То есть дом-то был приобретен в ссуду. То есть Вы выплачивали также кредит?

 

Виктория Бутенко: В ссуду. Да, да. Но никто не покупает за наличность, кроме русских эмигрантов в Америке, ну, ещё каких-то эмигрантов, может быть. Никто. Только все покупают в кредит. Более того, если кто-то покупает за наличность, его ставят на какой-то особый учёт и следят за этим, потому что это очень подозрительно, что, может быть, этот человек отмывает деньги. Откуда у него столько наличности? Этого не бывает, этого не может быть. Все пользуются карточками, банковскими счетами, чеками. Заплатил ли этот человек налоги со всех этих денег, за которые он покупает?

 

Поэтому все живут в кредит. Раз они живут в кредит, представьте себе... Например, мой сын старший, он получает семь тысяч долларов. Он работает в большой корпорации ведущим инженером. 

Семь тысяч долларов - хорошие деньги, да? 

  • − Но три с половиной тысячи он выплачивает три ссуды большие по кредитным карточкам. У него остаётся уже три с половиной. 
  • − Тысячу шестьсот он тоже платит за дом. Остаётся две. 
  • − За детский сад, за один и за другой (за хороший детский сад), по шестьсот долларов. Это уже остаётся меньше тысячи. 
  • − Плюс оплата ссуды за машину. 

И всё. Буквально восемьсот долларов в месяц нужно прожить: и питание, и одежда, и всевозможные нужды какие-то, что-то сломалось, что-то купить надо, новую стиральную машину или что-то. Всё. Он вынужден выгадывать каждую копейку. 

Если вдруг непредвиденный какой-то расход, он уже бежит ко мне: 

  • − Мама, а можно у тебя занять?

Вот такая ситуация. Вот вам, пожалуйста, семь тысяч долларов. А то, что он выплачивает процент по ссуде (он не выплачивает ссуду, он выплачивает только процент), ему не хватает денег, чтобы ссуда уменьшалась. 

 

Артём Войтенков: Семь тысяч долларов в месяц - и не хватает денег. Что-то это странно слышать.

 

Виктория Бутенко: Да. А на восемьсот долларов в месяц прокормить четверых людей в Америке – это очень трудно. Потому что с двадцатью долларами в магазин не ходят: там просто на это ничего не купишь. 

Когда я уезжала, у нас огурец стоил два доллара, яблоко экологически чистое два доллара стоит, то есть цены очень большие. 

 

Артём Войтенков: Штука?

 

Виктория Бутенко: Штука. 

 

Артём Войтенков: Это, может, экологически чистое?

 

Виктория Бутенко: Да, но можно, конечно же, жить на макаронах и супах, что многие и делают, и от этого страдает здоровье. 

 

Артём Войтенков: Разговор-то с домом, давайте вернёмся. 

 

Виктория Бутенко: Мы платили (я сейчас уже не помню, это было в Колорадо), по-моему, или тысячу сто или тысячу сто пятьдесят. Как-то так. Мы внесли тридцать пять тысяч долларов (сделали первый взнос) и платили по тысячу сто. В конце концов, мы этот дом потеряли. Наступил момент, когда у нас не было денег заплатить за дом. Через два дня нам пришло страшное письмо, которое нам вручили, на дверь приклеили, громадными чёрными буквами, что всё, против вас возбуждены бумаги. Если вы в течение сорока восьми часов не погасите, уже вам штраф, то у вас сумма удвоится, потом утроится. У нас она так и удвоилась, и утроилась. Потом она стала вот так вот накручиваться. Потом пришёл полицейский и сказал, что через двадцать четыре часа бульдозер будет ваш дом ровнять: выносите вещи. 

 

Я говорю: 

  • − Как же так?! У нас дети, у нас вещи!. 

Он говорит:

  • − Ничего не знаю. Ваш дом продан. Ваш дом поступает в собственность банка. 

 

Артём Войтенков: Банку-то, какой смысл ломать дом? Он может его продать, проще, денег с него получить.

 

Виктория Бутенко: У них были какие-то планы на этот дом. С тем домом была такая ситуация, что они собирались этот дом сносить и продавать его как участок.

 

Артём Войтенков: То есть, получается: в Америке дешевле снимать жилье, нежели иметь собственное?

 

Виктория Бутенко: Смотря где, смотря, в каком штате. 

Бывает, что очень дорого снимать. Я считаю, что снимать всё равно выгоднее. Причём, когда я снимаю, я всё-таки снимаю его у человека, а с человеком можно по-человечески разговаривать. 

Можно прийти и сказать: 

  • − Ты знаешь, у меня через пять дней будут деньги. Ничего, если я тебе через пять? Если хочешь, я тебе дам пятьдесят или сто долларов сверху?

 

А с банком разговаривать нельзя. Банк, он просто сразу начинает тебя убивать. Я через это один раз прошла. И травма, и стресс был просто выше крыши...с маленькими детьми. Потом мы просто погрузили всё, что могли, в маленький минивэн и уехали. Нам просто некуда было деваться. И уехали. Это была осень поздняя. 

Муж сказал:

  • − А куда ехать?

Я сказала: 

  • − Езжай на юг, потому что холодно. 

Мы просто поехали по хайвэю и всё. У нас в кармане было долларов триста и всё. Просто уехали и всё. От своей собственности, от всей мебели - от всего. От всего, что было нажито: и от матрёшек и от драгоценностей. Всё просто бросили и уехали. 

 

Артём Войтенков: Это, может быть, у Вас такой единичный случай? 

 

Виктория Бутенко: Нет, конечно. 

У нас был случай исключительный, потому что мы были упрямые, русские эмигранты, непокорные, не понимающие, что это неотвратимо придёт, рассчитывающие на человеческое понимание и ещё с остатками советского воспитания, что не может такого быть, государство должно позаботиться. 

 

В Америке никто никому ничего не должен. 

 

Все смотрели, пожимали плечами и говорили:

  • − О! Как жалко (It's a shame)!

И всё. Это продолжалось так. Мы поняли, что каждый сам за себя. Дело спасения утопающих - дело рук самих утопающих. Я рада, что с нами такое произошло - это было, как боевое крещение. После этого я уже больше никогда не рассчитывала на кого-то, а только на себя. 

 

Американцы, обычно они знают об этом заранее. Это ещё одна причина, почему они никто и никогда не заводят очень много вещей.

 

У американцев вещей всегда по-минимуму. Они ничего не покупают лишнее. Если у них появляется два чего-то (два фотоаппарата), они сразу же их продают на Интернете, на базаре, на гаражном сэйле. 

У них нет лишних вещей. У них нет книг, у них нет лишней одежды, у них нет лишней обуви, у них всё ровно столько, сколько они используют. 

 

Артём Войтенков: Это хорошо с одной стороны. А с другой стороны, как же тогда, что Америка потребляет пятьдесят процентов мирового валового продукта? Куда это всё идёт тогда, если у них вещей, вроде как, мало?

 

Виктория Бутенко: Они никогда вещи не зашивают, не ремонтируют, не чинят. Они их выбрасывают. 

 

Из-за того, что Америка потребляет, используя дешёвый труд стран третьего мира, то в Америке вещи очень дешёвые. Большинство вещей дешёвые, качественных таких очень вещей нет. Очень много дешёвых некачественных, которые одноразовые такие. Очень много одноразовых вещей. 

 

Мне приходилось вывозить мусор на мусорку американскую, я видела, что люди выбрасывают телевизоры, магнитофоны. Он перестал работать, он уже ничего не стоит, никто не будет его чинить, потому что починить его стоит почти столько же, сколько купить новый, поэтому всё это выбрасывается. Стиральные машины и холодильники – всё выбрасывается и всё покупается новое. А новое можно купить в кредит. Заплатить ноль down и купить в кредит, оплатить через шесть месяцев. Это очень соблазнительно. Люди так и делают.

 

Артём Войтенков: Потом просто выплачивают все эти кредиты?

 

Виктория Бутенко Потом просто приплюсовываются все эти кредиты. Если они их не могут платить, они просто скрываются или попадают в какое-то долговое обязательство, где через суд с ними договариваются, что они будут платить частично или из зарплаты будут вычитать. Кто как может. Я была тоже в таких ситуациях. 

 

Артём Войтенков: То есть, получается, что все американцы живут в долг?

 

Виктория Бутенко: Да, все американцы живут в долг. 

 

Артём Войтенков: И исключений очень-очень мало?

 

Виктория Бутенко: Очень мало исключений. 

 

Артём Войтенков: Почему такая ситуация складывается, что рабочих мест по специальности нет, только какая-то низшая обслуга, там, официанты? Как же так? Вроде специалисты... Те же самые психологи, скажем, в Америке их какое-то огромное количество.

 

Виктория Бутенко: Огромное количество психологов.Я думаю, что очень плохо спланировано образование с количеством рабочих мест, которые востребованы. И образование, университеты - это тоже своего рода бизнес, который подкреплён ещё поддержкой банков. А банкам выгодно. Банки же зарабатывают на ссудах. Банкам выгодно предлагать ссуды. Они их преподносят так, что их очень легко проглотить, эти предложения. Молодые люди, неопытные, неискушённые, они на это и идут. Поэтому очень много людей с образованием, которые работают на таких работах. 

 

Некоторые со временем открывают какие-то свои предприятия. Очень многие приобретают себе лицензию Real Estate (продавец недвижимости). Очень много их. Я бы сказала, слишком много. Очень у них сильная конкуренция. Потому что американцы постоянно с одного дома в другой переезжают. Цены всё время то падают, то поднимаются, поэтому у них есть работа. 

 

Какая-то часть людей открывает свой бизнес. Поскольку у меня двое младших детей (им двадцать шесть и двадцать семь лет), и я очень много общаюсь с молодежью. Я вижу, что молодёжь не умеет сама организовать бизнес. Если только они не получили образования, они не понимают, как это делается, им это очень страшно. В их понятии, что нужно идти работать. 

 

Я своих детей настраивала, чтобы они только открывали свой бизнес, чтобы они никогда ни на кого не работали. Потому что я всю жизнь, пока жила в России, то в школе работала, в институте, в детском саду ночным сторожем работала.

 

Артём Войтенков: В Советском Союзе невозможно было иметь своё дело... 

 

Виктория Бутенко: Да. Потом, когда у меня был кооператив, я поняла, какая разница. И я сказала – только должны работать на себя. 

 

У меня был бизнес свой (у меня было много бизнесов своих в Америке). Мне очень нравилось, что я сама себе принадлежу, сама себе хозяйка и всё зависит от меня, что я ни от кого не завишу. И я так же настраивала детей своих.

 

Им постоянно говорили их друзья, что это очень опасно, что они должны прекратить это делать (свои какие-то проекты), они должны немедленно начинать строить карьеру. А как её строить? Надо несколько лет проработать на дешёвой работе. Вот такое стереотипное мышление. 

Мои дети приходили в панике и говорили: 

  • − Нам все говорят, что мы должны идти работать, строить карьеру. А вот, я, там, сижу, пишу книгу, что это не дело, что я трачу впустую время. Или Валя говорит, что я рисую картину, что это никому не нужно. 

Потом я их спрашивала:

  • − Когда Вы идёте с ними в кафе, кто платит за всех? 

Они говорят:

  • − Мы платим. 

Я говорю: 

  • − Так в чём же дело? Вы так и ответьте, что нам наши проекты дают достаточно денег - столько же, сколько вам или больше, и оставьте нас в покое.

 

Несколько лет они жили, как на вулкане. Постоянно их все стыдили: как вы можете не работать? Наконец, они все успокоились и увидели, что у Серёжи с Валей стабильная, хорошая позиция. У них вышло три книги, которые стали бестселлерами, продаются, что у них куча фильмов, у них больше миллиона хитов на Ютубе. Просто перестали их трогать. 

 

Но, вообще, вот это стереотипно, что молодой человек должен идти и сколько-то лет работать на такой работе низкооплачиваемой. 

 

Артём Войтенков: Это подаётся, чтобы жизни пощупал. Поработал. 

 

Виктория Бутенко: Наверное. Наверное, это подаётся (я так думаю) как необходимость узнать жизнь. 

 

Артём Войтенков: У нас это так подаётся, что все американцы начинают с низов. Оказывается, это не потому, что они так хотят, а потому, что им просто деваться некуда. 

 

Виктория Бутенко: Да. Может быть. 

Я сначала думала, что, может быть, это хорошо, может быть, это их закаляет. Но я лично не вижу, чтобы это их закаляло. Очень многие из них ломаются, очень многие начинают наркотики употреблять. Очень многие впадают в депрессию. 

 

Очень много молодых людей в Америке принимают антидепрессанты. Очень много. 

 

Вот эти все перестрелки - это же всё тоже было неспроста. Все эти молодые люди, которые в стрельбе участвовали, они же были на психотропных средствах. Все. Это было проведёно расследование и всё это выложено в Интернете на английском языке, что эти все люди принимали антидепрессанты. 

 

Артём Войтенков: Если они принимали антидепрессанты, они, наоборот, должны быть спокойнее, по идее.

 

Виктория Бутенко: Да. Но у антидепрессантов есть, таких как Прозак и Кзанакс, у них есть побочный эффект, когда у человека возникает психоз, когда он не может с собой справиться, он выбегает и начинает делать нерациональные действия. И вот это как раз были их нерациональные действия, которые стоили им жизни, в тюрьму они пошли.

 

Артём Войтенков: Очень много американцев принимают психотропные лекарства с таким побочным эффектом.

 

Виктория Бутенко: Да. Я знаю одну цифру: количество детей в Америке и в Австралии, которые принимают антидепрессанты, каждый год увеличивается в среднем на тринадцать процентов. Это очень много. 

 

Артём Войтенков: Сам факт, что люди принимают вещества, которые дают такие побочные эффекты - это уже нехорошо. 

 

Виктория Бутенко: Я знаю очень многих людей лично, которые эти вещества принимают. Я знаю, что мои какие-то свояченики и дальние родственники, когда идут к врачу (к обыкновенному) и говорят, например, что я плохо сплю. 

Врач говорит:

  • − О! А давайте я Вам пропишу антидепрессанты

Просто они их уговаривают, чтобы они их принимали. Они еле-еле от него отнекиваются, что, нет, они попробуют так. Они будут гулять перед сном, они будут ещё что-то делать. 

 

Артём Войтенков: Они не могут сказать: "Я не буду"? 

 

Виктория Бутенко: Они могут, конечно, сказать. Но врач начинает их, там, давить, запугивать, уговаривать, говорить, что это хорошо, что это не вредно, потому, что у врача есть материальная заинтересованность в этом. 

 

Артём Войтенков: Какая? В продаже лекарств?

 

Виктория Бутенко: Да, конечно. Каждый врач получает процент, очень высокий, от продажи лекарств. 

 

Артём Войтенков: То есть, он, что выписал, потом ему это возвращается частично?

 

Виктория Бутенко: Да, каждый врач работает на одну из фармацевтических фирм, у них договор, и он получает порядка тридцати процентов от стоимости проданного лекарства. И часто за это платит страховая компания, а не сам человек. Он может пользоваться, не пользоваться лекарством, но врач получает этот чек. 

 

У меня есть несколько знакомых врачей, которые рассказывали мне, что раз в неделю приходит представитель сейлзмен (Sales Rep он называется) и просто даёт им в конверте чек, достаточно большой, который существенно помогает им в их хозяйстве. 

 

Артём Войтенков: Это официальный контракт?

 

Виктория Бутенко: Абсолютно официальный. Всё законно и официально. Врачам выгодно выписывать лекарства. 

 

Все американцы принимают очень много лекарств. 

 

Периодически я получаю телефонный звонок, раздаётся такой звонок, от какого-то агентства, от какой-то компании, которая спрашивает: 

  • − У вас в доме принимают лекарства в месяц, по крайней мере, на триста долларов? 

Когда я или моя дочка говорим, что, нет, у нас никто не принимает лекарств, она переспрашивает ещё раз, она думает, что мы не поняли. Триста долларов – это минимальная стоимость. И, как правило, говорит что-то вроде того, что "какие же вы счастливые!" или "как же вам повезло!" и кладут трубку.

 

Артём Войтенков: На наши деньги - это порядка девяти тысяч рублей в месяц. Такие лекарства. 

 

Виктория Бутенко: Принимают горстями. Все родственники, каких я поимела сейчас в Америке через моего старшего сына, они все принимают лекарства постоянно горстями. 

 

Сначала лекарство, потом лекарство от побочных эффектов, потом ещё и ещё постоянно, от головной боли, чтобы спать, чтобы проснуться, чтоб нам работать, чтоб в туалет сходить.

 

Артём Войтенков: Одно, другое – ещё глубже проваливаешься, получается. Ты не сможешь без них жить, без этих лекарств.

 

Виктория Бутенко: Да. Но поскольку это делают все, то это общепринято. 

Причём, они говорят, что, да, как это плохо, но всё равно они не знают, как ещё быть по-другому. Как не принимать – они не знают. 

 

Сейчас возникло очень большое движение в Америке, особенно на Западном побережье, такое здоровое движение, здорового образа жизни. Сейчас очень многие люди пытаются выкарабкаться из этой ситуации и подключаются к движению сыроедения, вегетарианства, всевозможные духовные такие прорывы, йогой занимаются.

 

Эти люди, начинают по-другому жить, начинают как-то ходить босиком или надевать только одежду из натуральных тканей, или они начинают строить экологически чистые дома. Это появилось такое движение. Но оно по сравнению с остальной Америкой очень пока маленькое. Большинство людей и детей принимают очень много лекарств. 

 

Даже есть такая проблема, что водопроводная вода стала содержать очень высокое содержание медикаментов, потому что эти лекарства, они, в конце концов, попадают в унитаз, а через унитаз в воды подземные, а через воды в водоёмы. И в водоёмах сейчас в Америке есть высокое содержание всевозможных лекарств: от давления, от депрессии, от химиотерапии - всё, что угодно. 

 

Про то, что люди в Америке живут хорошо.

 

Есть ещё Голливуд. И в Америке все понимают, что голливудские фильмы не отражают действительную американскую жизнь. К сожалению, все люди, которые не живут в Америке, думают, что Голливуд - это и есть Америка. Когда они смотрят фильмы голливудские, в которых все в отглаженной одежде в такой хорошей, очень со здоровым цветом лица, с хорошими модными причёсками, все хорошо выглядят, с белыми зубами, как они улыбаются, какие дети у них все добрые, счастливые "папочка, мамочка", отношение между всеми супругами такое, - они думают, что всё так на самом деле. 

 

А вообще на самом деле.

  • − В больших городах: в Нью-Йорке, в Лос-Анджелесе – люди за собой следят. 
  • − Если поедете в какие-то маленькие города, вы придёте в простой супермаркет, вы увидите, что люди ходят там в тапочках, в шлёпанцах, с вытянутыми коленками, в спортивных одеждах, без каких-то причёсок. Могут прийти в банк все в краске выпачканные - это совершенно обыденное нормальное явление (и в кафе могут прийти). Если это вечером концерт, не надевают каких-то вечерних платьев (очень редко). Приходят - называется casual (обыкновенный) - в обыкновенной обыденной одежде. 

 

Конечно, те, которые работают, например, в банке или официанты, у них есть какие-то требования. Или на каких-то предприятиях, в больших магазинах - там требования есть. В основном одеваются очень простенько. Очень многие одеваются в сэконд-хэнд.

 

Ещё есть такая теория, что сэконд-хэнд - это благородно, потому что сокращает, экономит ресурсы. И даже с этим можно как-то согласиться в какой-то степени. Но люди живут небогато. Никто не шикует. 

 

Артём Войтенков: Получается, что Голливуд в Америке сейчас - это как советский кинематограф в СССР в былые времена, который тоже плохого ничего не показывал. 

 

Виктория Бутенко: Вы знаете, есть большая разница между российским кинематографом и американским. Знаете, какая?

 

Артём Войтенков: Какая?

 

Виктория Бутенко: Российский кинематограф - это часть искусства, а американский кинематограф - это Entertainment, это развлечение. Это не искусство, это развлечение. Это официально. Другая категория. 

 

Артём Войтенков: У нас тоже сейчас это стало развлечением.

 

Виктория Бутенко: К сожалению. Я очень удивляюсь, насколько популярны в России голливудские фильмы. Они, по-моему, популярнее, чем в Америке. 

 

А вообще о том, как возник и зародился американский кинематограф, 

почитайте у Ильфа и Петрова. Там очень хорошо они описывают. 

 

Артём Войтенков: Им откуда знать?

 

Виктория Бутенко: Они были там. Они были в Америке. Они посетили, они разобрались. Они очень умные были. 

 

Они описали, как банкиры взяли в свои руки, купили весь Голливуд, и как они поменяли всю работу с искусства на индустрию развлечений. Это было сделано сознательно, как было задавлено желание делать какие-то произведения (классические, драмы) и сказали:

  • − Не будет больше никаких ни убийств, ни смертей, ни драм. А будет секс, смех... и fun (развлечение).

 

Артём Войтенков: По-моему, убийств в американских фильмах хватает.

 

Виктория Бутенко: Чтобы оно было такое, развлекательное. 

Сейчас есть такие талантливые режиссёры, которые пытаются выйти из этого, конечно. Но вообще, именно, идея была такая, в 1932-ом , 33-ем, 34-ом так было.

 

Артём Войтенков: Тогда да. Тогда все эти чёрно-белые фильмы американские, они были однотипные, как по шаблону все были сняты. 

 

То есть, получается, что американцы (в среднем своём) живут небогато: денег нет, долги выплачивать постоянно, психотропные всякие вещества. То есть, получается, ещё хуже, чем у нас?

 

Виктория Бутенко: Я думаю, что нигде не хуже, не лучше, но не так хорошо, как нам видится отсюда. 

 

То, что у них там есть дороги и то, что у них аккуратно построены дома, этого недостаточно для того, чтобы быть счастливым. Это ещё недостаточно, чтобы жизнь была полноценная. 

 

Есть много минусов, таких, как, например, качество еды. Качество еды в Америке - одно из самых плохих в мире, качество еды в магазинах. Я говорю не потому, что я занимаюсь сыроедением, вегетарианством, а вообще. Например, восемьдесят процентов всех продуктов содержат в себе MSG (это моносодиум глутамат). Моносодиум глутамат - это консервант, это вещество, которое вызывает привыкание и это вещество, которое усиливает вкус. 

 

Артём Войтенков: Глутамат натрия?

 

Виктория Бутенко: Глутамат натрия. 

 

Артём Войтенков: У нас он тоже везде уже сыпется. 

 

Виктория Бутенко: Вот это плохо. Это уже американизация российской еды. Но в Америке он везде. Он начинает вызывать (если какое-то время принимать эти вещества) ожирение неконтролируемое, с ним невозможно ничего сделать. Мыши, которых нужно сделать толстыми, жирными для опытов, их кормят этим моносодиумом глутаматом в течение, там, месяца, и они обязательно жиреют. Потом с ними можно делать эксперименты. 

То же самое люди. И Макдональдсы, например, и Kentucky Fried Chicken, и Wendy's, и Subway - они все используют моносодиум глутамат. Вот один я набрала пример. 

 

Второй пример - это глютен. Это клейковина из пшеницы, вытащенная химическим способом, которая добавляется в виде порошка к громадному количеству продуктов в Америке. Он часто имеет название не глютен, а другое - plant-based protein (это называется белок на растительной основе). Такое название очень доброжелательное... 

 

Артём Войтенков: Даже нейтральное.

 

Виктория Бутенко: Да, очень даже такое приятное, такое привлекательное. О, растительный белок, о, как хорошо. 

 

Он является очень хорошим загустителем. Не имеет ни запаха, ни вкуса – ничего, белый, и, кроме того, великолепный консервант. Он настолько ядовитый, что даже плесень не заводится в этих продуктах. Во всех видах молока, йогурта, мороженого, шоколада, ветчина, сосиски, колбасы, сыр - всё содержит глютен. 

 

Он накапливается в организме. Он не растворим ни в воде, ни в жиру. И он оседает на ворсинках в тонком кишечнике. Через тридцать лет вот такого потребления или раньше у человека возникает болезнь (неизлечимая) -целиакия, которая очень мучительно протекает, у неё масса всевозможных симптомом вплоть до депрессии и повышенного давления. 

 

Человек приходит к врачу, ему ставят диагноз и говорят:

  • − Всё, теперь больше не ешьте хлеба. 

Но ему не говорят, что вам надо не есть ни йогурт, ни молоко, ни мороженое, ни сметану, ни сыр, потому что тогда ему просто будет нечего есть. Всё, что продаётся в супермаркетах американских, всё содержит глютен, включая шоколад, чипсы, всё. 

 

Вот эти два продукта, эти две добавки – они охватывают все продукты. Я ещё не сказала о том, что транс-жиры, канцерогенные всякие консерванты. 

 

Артём Войтенков: Глутамат натрия у нас сыпят тоже уже большинство. Про чипсы я не говорю уже. 

 

Виктория Бутенко: Да. Но есть выбор. 

 

Артём Войтенков: То есть, можно выбрать?

 

Виктория Бутенко: Да. Можно пойти в такое место, где не сыпят. Можно пойти в ресторан русской еды, где его нет. В вареники его не кладут. 

 

Как было бы хорошо, если бы россияне осознавали это всё и не пошли по этому американскому пути. Брали бы у американцев что-то хорошее (у них тоже есть что-то, чему можно поучиться), а не брали бы плохое. 

 

Поучиться можно было бы отношению к жизни, когда, явно, что жизнь не очень сладкая, а люди никогда не жалуются, а видят в ней что-то хорошее. 

 

Потому что люди сами, американцы, они же не виноваты в том, что с ними так поступают эти медицинские учреждения или какие-то банковские учреждения. Люди - они и есть люди. Люди везде – люди. Жалко их. Они не осведомлены, они не знают.

 

У них нет денег путешествовать, они не были нигде. Им не преподают в школах международ