Как живет Норвегия

Что скрывают про Норвегию.
Норвегия занимает первое место в мире по уровню жизни - это преподносят. А вот что скрывают?

Контейнер

Смотреть
Читать

Ирина Бергсет

Как живёт Норвегия

Видео http://poznavatelnoe.tv/bergset_norway

 

Собеседники:

Ирина Бергсет - "Русские матери"

Анна Кисличенко - "Семья и мир"

Артём Войтенков - Познавательное ТВ, http://poznavatelnoe.tv

 

Артём Войтенков: Ирина, расскажите о себе, пожалуйста, для начала, чтобы просто люди понимали: кто вы, чем занимаетесь и почему вы в такой ситуации оказались.

 

Ирина Бергсет: Я сама по образованию - журналист. Мне сорок семь лет. Я - мать двоих детей. Вот имела неосторожность выйти замуж за границу, в Норвегию.

 

Артём Войтенков: В каком году?

 

Ирина Бергсет: В 2005 году я вышла замуж здесь, в Москве, за гражданина Норвегии. На тот момент у меня сыну было семь лет. Он ходил в первый класс, россиянин, естественно, раз был прописан в этой квартире ребёнок. И мы с сыном поехали жить в Норвегию, со всем скарбом. Сейчас эта квартира практически пустая, разорённая. Муж сказал так: "Берём всё". То есть фактически срезали даже люстры. Я тогда не знала, что Норвегия - это ещё, оказывается, пятьдесят лет назад была страной по уровню жизни, сравнимая с Африкой, то есть нищая страна. И вот эта философия нищеты осталась в менталитете людей практически всех. Послевоенный голод, разруха в России - это практически богатство для вот этой нищей Норвегии. Сто лет назад в этой стране не было алфавита.

 

Артём Войтенков: Как это не было? А какой же там язык? Норвежский?

 

Анна Кисличенко: По уровню благосостояния они же там на первом уровне.

 

Ирина Бергсет: Сейчас объясню. Норвежский язык изобретён искусственно, это искусственный язык. В 905 году Норвегия впервые отсоединилась от Дании, Швеции. Они всегда были государством крепостных, причём барина никогда не видели. Они отдавали долг (дань) и платили всё это. Фактически у них не было развития культуры из-за того, что феодал или как его…

 

Артём Войтенков: Помещик.

 

Ирина Бергсет: Да, помещик. Они ездили во Францию, куда-то, они привозили моду, то есть это былая какая-то связь с миром. В Норвегии такого никогда не было. Вот, в 905 году они отделились от Швеции и решили сделать алфавит. Они всегда говорили на датском, на языке оккупантов, как они говорят. И они смешали датский и шведский, сделали некий такой, искусственный язык - он называется букмол. У них нет государственного стандарта языка. Практически каждая семья говорит на своём диалекте до сих пор. Фактически там нет такого, как у нас, что все должны говорить по телевидению одинаково. Люди говорят на разных абсолютно... Там, где приплывали корабли из Франции, там говорят с французскими словами, там, где из Германии... Фактически это такая страна, которая только (я так думаю с точки зрения России, у которой многовековая культура) формируется, причём формируется очень быстро, копируя законы американские соответственно. Просто страна-копия: 51-ый штат или 55-ый...

 

Что касается богатства, то нефть нашли всего пятьдесят лет назад. Нашли нефть в море. Естественно, страна, у которой фактически отсутствовала наука, культура и всё это, не могла обладать такими технологиями, чтобы добывать из-под моря. Речь идёт об интервенции, конечно, и научной, и такой (я думаю). Но это всё я узнала потом. Купилась я на миф о том, что Норвегия - самая богатая страна в мире.

 

Артём Войтенков: Но она занимает первое место по уровню жизни.

 

Ирина Бергсет: Да. По уровню жизни - да. Но это страна, в которой никогда не было городов. Люди всегда селились на хуторах. От одного дома до другого (деревянного дома) два километра. Четыре города - это наши посёлки городского типа, которые признаны городами в Норвегии. Это Осло - пятьсот тысяч человек.

 

Артём Войтенков: Какой маленький!

 

Ирина Бергсет: Да, это самый большой город в Норвегии.

 

Артём Войтенков: Пятьсот тысяч - это у нас город Тверь, по-моему.

 

Ирина Бергсет: Конечно. Ну, вот, представьте себе... Поэтому Ставангер, Берген и Тронхейм - это ещё три города, там меньше ста тысяч. То есть практически всё остальное - это деревни и сёла. То место, где я жила (сорок километров от Осло) - это практически две тысячи человек, если посчитать, я думаю, волков, пробегающих, там, по этим лесам. Поэтому я попала в первобытнообщинный строй, совершенно с другим менталитетом, с какими-то странными укладами. Тогда я ещё всё это мало понимала. Я закончила университет, факультет журналистики МГУ, и была кандидатом наук в России.

 

Артём Войтенков: Каких наук?

 

Ирина Бергсет: Филологических. Да, можно было выбрать. Как у журналистов, у нас не было медианауки такой ещё в то время, то есть кандидат медиа- и коммуникаций (есть сейчас такие подразделы). Я выбрала филологию.

 

Норвегия не признала образование Московского университета, потому что у них дети начинают ходить в детский сад с пяти лет, или с шести. Поэтому год детского сада у меня вычли из защиты диссертации и сказали, что, если я хочу быть по их, по западным меркам, пересекая границу России (кандидатов там никаких нет), я должна была иметь степень Ph.D. (доктора). Это была "фишка" для Норвегии: конкуренция каких-то там мигрантов приезжих, которые будут отнимать у них рабочие места. Тем не менее, когда я искала работу, я нашла практику (там другая система) именно на факультете журналистики Осло-университета. Факультет журналистики Осло-университета - это тридцать человек с уборщицами: это профессорский состав, есть доценты и всё. Я работала в администрации научным консультантом один год. Моего языка не хватило (знания норвежского) на уровень академический, и, соответственно, я решила взять что-нибудь пониже (планку). Мне предложили и сказали, что "ты слишком замахнулась" - и я пошла работать учительницей в сельскую школу. Сельская школа представляла собой школу нового типа в Европе по датскому образцу. Это школа без... Хотела сказать "окон и дверей", но примерно так.

 

Артём Войтенков: То есть?

 

Ирина Бергсет: С первого по седьмой класс - это начальная школа в Норвегии. То, что у нас учат в первом - третьем классе. Задача государственной программы: выучить алфавит (до тринадцати лет!), и научить детей считать и читать ценники в магазинах. Всё, больше никакой задачи не ставится.

 

Артём Войтенков: Стоп-стоп. Что они, до седьмого класс только вот этим и занимаются?

 

Ирина Бергсет: Да. Мой сын приехал на уровне второго класса, учился здесь в соседней школе, в дворовой школе. Он там был практически вундеркиндом. До седьмого класса он практически не учил ничего. Но там и не надо ничего учить: домашних заданий нет. Во всех школах висят объявления, что если родители попросят тебя сделать уроки, позвони - мы поможем освободить тебя от таких родителей-садистов.

 

Артём Войтенков: Серьёзно? Так и написано: "садистов"?

 

Ирина Бергсет: Это подразумевается. "Барневарн" (Barnevernet) - это организация такая, гестапо местное, как бы детская полиция, которая спасает всех детей от родителей (биологических, естественно).

 

Анна Кисличенко: Мне кажется, надо уже вообще избавляться от этого термина - "биологические родители".

 

Ирина Бергсет: Конечно, мы - кровные родители.

 

Анна Кисличенко: Потому что слишком у нас уже это как-то привычно, достало уже это "биологические родители".

 

Ирина Бергсет: Прижилось всё это, да. Мы - кровные родители, имеется в виду, что от нормальных родителей, которые позаботятся об образовании ребёнка. Я, естественно, как человек с русским менталитетом, ему сказала: "Университет - твоя цель". Даже Осло-университет там - это, конечно, не университет, это техникум. Хотя мой сын говорит: "Университет в Осло входит в пятьдесят лучших университетов мира". А МГУ там, понимаете, за пятьсот.

 

Анна Кисличенко: А МГУ только в этом году вошёл в сотню.

 

Ирина Бергсет: Да, потому что у нас нет в Москве преподавания на английском. А в Осло-университете есть.

 

Анна Кисличенко: На самом деле там идёт учёт (насколько я знаю) по мнению научно-педагогического состава и по упоминанию в иностранных изданиях работ, которые сделаны в этих самых университетах.

 

Ирина Бергсет: Да. То есть эта система сделана отнюдь не по уровню знаний. Так вот, наизусть запрещено учить категорически. Если Вы заставите своего ребёнка выучить что-то наизусть, то это карается местными законами: разлучением тебя с такими родителями нехорошими.

 

Артём Войтенков: То есть если я своему ребёнку задам выучить наизусть стишок какой-нибудь, то ко мне придёт социальная служба что ли?

 

Ирина Бергсет: Да. И заберут ребёнка. Единственным способом тренировки памяти для меня стало пианино. Пианино, оно даёт зрительную память, моторную. Я сказала: "Ты будешь учиться играть на пианино". По законам Норвегии музыкальная школа - это двадцать минут в неделю с учителем и не больше.

 

Артём Войтенков: Двадцать минут?!

 

Ирина Бергсет: Двадцать минут в сельской школе. Ты приходишь, и учитель по двадцать минут занимается с вами. Это бесплатная музыкальная школа (я сейчас не помню: или я что-то платила) официально, и все люди счастливы. Всё рассчитано на умственно отсталых людей.

 

Наша школа сельская, она была, по сути, школой для умственно отсталых, потому что, ну, невозможно до тринадцати лет не иметь... Реальная математика (то, что сейчас у нас ввели, в России), то есть математика, которая видна на ценниках в магазине. Он должен понять, что там после запятой: копейки или что идут. И, кроме реальной математики, научиться читать. Причём ребёнок вслух в классе читать не может, потому что стыдно. Вы понимаете: ты читаешь медленнее, чем кто-то. Приходит специальный учитель, выводи ребёнка в коридор, в другую комнату. И только там, чтобы не позорить младенца, он будет с ним читать. Потому что до тринадцати лет так или иначе, но все норвежские дети научатся читать и мигранты - задача такая.

 

Поэтому мой сын занимался с учителем частным (мы нашли профессора из Польши) шестьдесят минут музыкой в неделю. Это было недостаточно, он ещё каждый день сидел за пианино. И я ему говорила: "И только пикни где-нибудь, что у тебя мама такая, потому что тебе нужно иметь память, кроме всего, и развивать душу и так далее".

 

Случилось у меня несчастье через шесть лет моего пребывания в Норвегии. Я ничего не знала об их системе, вот этой "Барневарн" (социальной защиты). Как и все другие люди, я жила (в России я живу или за границей): работа, дом, семья. Мы мало вникаем в государственное устройство, там, кто над вами наблюдает и всё это - не сталкиваешься. У кого-то отбирали детей. Но я же - хорошая мать (каждый думает): у меня есть работа. Я развелась с мужем через три года. Это был конфликт культур совершенно. Вот по поводу первобытнообщинного строя я вам скажу.

Как мне говорят: "Послушайте, там в каждом деревенском доме есть унитаз и есть душ, душевая кабина и все это".

Я говорю: "Да. Но при этом люди ходят мочиться, извините, за дом, потому что они делали так веками. Есть специальное место, куда человек ходит и делает там по-маленькому".

Мой сын, когда был в гостях у норвежцев и делал уроки, они не ходили в туалет. Они ходили за угол дома, в это место.

 

Анна Кисличенко: Ну, романтика какая-то.

 

Артём Войтенков: Да это просто уже уклад жизни и он не меняется.

 

Ирина Бергсет: Возможно. Самая богатая страна мира не кормит детей в школе (то, к чему мы пришли сейчас в России), не кормят детей в детском саду.

 

Когда у меня маленький сыночек родился в 2007 году, в 2008 году я ушла от мужа с двумя детьми, нашла работу в университете сначала, потом в сельской школе, чтобы больше видеться с детьми и не ездить в Осло. Три года я прожила одна. Взяла кредит в банке, купила квартиру, то есть я устроила нормальную жизнь и не была никогда социальным клиентом, работала, уделяла достаточно времени детям.

 

Анна Кисличенко: А дети были с тобой, да?

 

Ирина Бергсет: Дети были только со мной, да.

 

Анна Кисличенко: И никаких вопросов в принципе с судом не было?

 

Ирина Бергсет: Поскольку Саша от первого брака...

 

Анна Кисличенко: То есть с папой они общались?

 

Ирина Бергсет: С папой общались. Но поскольку папа обижал Сашу, то я поставила вопрос, что не будет никаких свиданий. Он же отчимом ему был (не родной ребёнок), а с маленьким - у них по закону обязанность встречаться. Я сначала держалась, как могла, чтобы не ночевал там ребёнок, потому что были угрозы избиения или чего-то такого. Но потом постепенно детский сад и все структуры давили на меня, чтобы я отдавала ребёнка. И он пробыл у него два часа сначала в субботу и воскресенье. Последний раз, спустя вот эти три года, он провёл у него неделю (пять дней). Причём ребёнок был с температурой, когда он его взял. И он увёз его в тридцатиградусный мороз, в машине, по каким-то родственникам, туда вот в Тронхейм, совершенно в другую Норвегию. Это люди совершенно с другим менталитетом. К детям относятся, как к кошкам и собакам: умер - родишь другого. Если у тебя отобрали ребёнка, тебе говорят: "Ну, наслаждайся жизнью без детей. Сходи в СПА-салон. Теперь ты - свободна. Ты можешь пожить для себя".

 

Анна Кисличенко: Кстати, можно будет ещё спросить Ингу Ингеборг. Она тоже жила в Норвегии, всего полтора месяца. Но она после этих полутора месяцев, она сбежала, написала прямо такие мемуары о своей культурной несовместимости со своим мужем, которого очень любила и он её очень любил. Но на каких-то маленьких вещах бытовых, каких-то деталях уклада традиционного Норвегии это просто оказалось невозможным. Например, они там не лечат насморк. Прийти к врачу, например, и попросить: "Давайте мой ребёнок сдаст анализы, он две недели уже температурит" - это нереально. Зачем?

 

Ирина Бергсет: Абсолютно. Дети с температурой сорок ходят в сад и школу. Руки мыть нельзя. Первый раз они узнали, что надо мыть руки, когда был свиной грипп. Тогда в университете поставили автомат с этими салфетками. Они поняли, что вообще руки надо хотя бы протирать иногда. Просто поймите: крестьянское сообщество, которое никогда (ну, а зачем воду тратить?) этим не занималось, совершенно жило диким образом. Это без преувеличения. В детском саду детей кормят в государственных (в частных - нет) один раз в неделю.

 

Артём Войтенков: Опа!

 

Ирина Бергсет: Один раз в неделю! Я пришла на родительское собрание, говорю: "Как вы можете жить? Самая богатая страна мира - один раз в неделю". Против меня встал весь детский сад (все норвежцы) и сказали, что "я веду себя, как". То есть это были первые признаки нестабильности:

- "Она не толерантна к нашим традициям".

Это томатный суп из пакетов (варят воспитатели). То есть это какая-то бурда, которую дают детям (тёплую еду, естественно). Всё остальное вы с собой даёте ребёнку.

 

Анна Кисличенко: Инга ещё рассказывает, что им намазывают бутерброды.

 

Ирина Бергсет: С семи утра до пяти вечера. Почему? Объясню. Раньше крестьяне и пастухи уходили утром и приходили в пять вечера, когда заходило солнце. И они первый раз садились кушать за стол (собиралась семья): бедность, нищета. Поэтому психология людей: воспитателей, и директора детского сада - они не понимают, что первый раз ребёнок поест, когда вся семья после пяти соберётся за столом. Вся Норвегия ест один раз в день.

 

Анна Кисличенко: Традиции другие.

 

Ирина Бергсет: Традиции, никуда не денешься, с этим невозможно бороться. Естественно, либо уезжать, либо с этим жить. Поэтому была такая война культур. Я ушла и кормила детей борщом. Утром мы вставали раньше, я давала кашу своему, он уходил в детский сад и в школу. Отойдём от этих норвежских историй.

 

К сожалению, в 2011 году (в конце феврале - в начале марта), завтра - 8 марта, будет ровно два года, как у меня случилось это несчастье. Седьмого марта я пошла в полицию, потому что мой маленький мальчик рассказал, что тёти, дяди какие-то и родственники моего папы (это он о своём отце так сказал) делали ему больно в ротик, в попочку. Конечно, рассказал о каких-то вещах, о которых я вообще понять не могла и поверить. Это несовместимо с российской психологией, менталитетом. У нас, извините, кровных браков (брат и сестра) не женятся уже много поколений, минимум, четыре. А в Норвегии брат и сестра могут быть мужем и женой. У них в 78-ом году только отменили. А моему мужу, ему за пятьдесят, то есть он - нормальный, всё это с ним происходило. У них нет понятия инцеста и не было. Это всё нормально.

 

Анна Кисличенко: Традиция другая.

 

Ирина Бергсет: Хорошо, да, другая культурная традиция. И есть эта некая "культурная" традиция об интиме с детками (с мальчиками и девочками) кровными и передачей их соседям и так далее. Поверить в это во всё, в этот бред, ад я не могла. Я написала заявление в полицию. С моей точки зрения это было асоциальное какое-то действие - и отнесла седьмого марта заявление. Восьмого марта нас пригласили в службу опеки детей, потому что детей надо защищать, с этим надо разобраться. Допрос длился шесть часов. И восьмого марта...

 

Артём Войтенков: Вас с мужем?

 

Ирина Бергсет: Нет. Только я была и мои двое детей. Я же жила уже без мужа три года. Я просто написала заявление "прошу вас ограничить общение". Чтобы запретить вот эти свидания какие-то. У них есть какая-то система хотя бы образцово-показательная для вида, что они с этим борются, но потом я поняла. В каждой деревне есть центры по борьбе с инцестом, но они только для того, чтобы выявить проговорившегося младенца и недовольную, там, мать или отца (кто недоволен этим) и изолировать их, то есть наказать. Фактически моего ребёнка так и наказали.

 

Анна Кисличенко: Есть же информация в основных газетах Норвегии ("Aftenposten"), где девочке, которую в течение долгого времени какой-то педофил использовал в качестве сексуального объекта, ей дали штраф. Это публикация в норвежской газете.

 

Артём Войтенков: Девочке?

 

Ирина Бергсет: Да. Вот, пожалуйста. Семь лет или восемь лет. Она должна была платить все судебные издержки и как бы выплатить компенсацию насильнику.

 

Анна Кисличенко: За содержание его.

 

Ирина Бергсет: В тюрьме, да. Получается, в Норвегии всё перевёрнуто с ног на голову, потому что там педофилия не является преступлением. Объясню.

 

Артём Войтенков: Даже законодательно?

 

Ирина Бергсет: Законодательно вид садизма, если вы покажете фотографии и видео. Как говорил мой бывший муж: "Нет видео - нет доказательств". Кто-то должен это всё ещё и снимать, притащить в суд. Естественно, видео документов таких очень редко достать. Эта девочка, преступление с ней было доказано (вот, которая восьмилетняя). Но если есть видео, что есть непосредственный контакт, тогда это – насилие. А что касается чувств... Министерство по делам детей называется Министерством по делам детей и равноправию всех форм сексуального разнообразия. Значит, педофилия входит...

 

Артём Войтенков: Как это? Одно министерство занимается и детьми и всеми формами сексуального разнообразия что ли? Одно министерство?!

 

Ирина Бергсет: Да. Я перевожу его по-другому: "министерство детей геев, лесбиянок и их равноправие" - это простонародный перевод, поймите правильно.

 

Анна Кисличенко: То есть детей и сексуальных меньшинств или как?

 

Ирина Бергсет: Они - не меньшинства. Натуралы - это меньшинство в Норвегии. Норвегия уже выставляет материалы своих социологов в Интернете на сайтах, что к 50-ому году эта страна будет на 90% гомостраной. Что они понимают под "гомо" - трудно представить. Потому что то, что у нас в России геи и лесбиянки - это просто прошлый век, таких уже давно не существует, всё давно изменилось. Легализовано тридцать видов браков. Тридцать!

 

Анна Кисличенко: Кстати, в США недавно встал вопрос о том, чтобы рассмотреть возможность легализации тридцати видов брака.

 

Артём Войтенков: Я плохо представляю...

 

Анна Кисличенко: Я тоже подумала: это же надо какую фантазию иметь, чтобы тридцать видов...

 

Ирина Бергсет: Мужчина и женщина - это отживающий класс. Россия - последний остров традиционной семьи, которая не защищалась последние тридцать лет законодательно. И у меня нет возможности защитить, чтобы мой сын, рождённый в натуральной семье, скажем, в естественной и натуральной - это традиционная семья по-нашему (natural family), чтобы он был таким до восемнадцати лет. Как бы неприкосновенным. То есть дети не имеют право на неприкосновенность.

 

Норвегия ставит план по гомогенизации или гееизации всей страны из моих детей. Я говорю: "Хорошо, пусть делают, что хотят в этой Норвегии. Но причём тут мои родные, кровные дети?!". То есть если это людей не касается здесь в России, то пусть делают, что хотят. Мой мальчик сейчас там переориентируется.

 

Артём Войтенков: Перевоспитывается.

 

Ирина Бергсет: Перевоспитывается, да. Что очень интересно, вы знаете, у меня здесь запросили статистику - институт демографической безопасности Ирины Медведевой. И я совершенно случайно на норвежском языке задала поиск каких-то материалов научных в Осло-университете. Оказалось, что Норвегия одна из первых создала институт научно-исследовательский при Осло-университете о суицидах детей от нуля до семи лет. Меня, например, эта информация шокировала, потому что ребёнок-ноль априори не может покончить с собой. Соответственно, если дети после таких садистских ситуаций, о которых рассказывает мой сын, действительно погибают, то это всё можно подать под суицидами. Никаких надзорных там европейских организаций.

 

Анна Кисличенко: Типа как Максим Кузьмин. Он же убил себя. Уголовное дело уже прекращено.

 

Ирина Бергсет: Вот, американцы.

 

Артём Войтенков: Типа "убил себя".

 

Анна Кисличенко: Почему? Это официальное заключение.

 

Артём Войтенков: В это сложно верится.

 

Анна Кисличенко: Максим Кузьмин себя убил. У него кишечная артерия внутри, она порвалась.

 

Артём Войтенков: С разбега об стол.

 

Анна Кисличенко: Он так себя стукнул.

 

Ирина Бергсет: Поэтому я оказалась в какой-то страшной этой истории. Восьмое марта женщина-феминистки в Норвегии празднуют по-другому. Восьмого марта у меня изъяли первый раз двоих детей. Это был такой "большой праздник" у меня два года назад, в 2011 году.

 

Артём Войтенков: Вы можете сопротивляться, когда приезжает социальная служба и изымает ребёнка?

 

Ирина Бергсет: Изъятие происходит так: ребёнок не возвращается из детского сада или из школы, то есть он практически исчезает.

 

Артём Войтенков: Так, втихаря.

 

Ирина Бергсет: Да.

 

Анна Кисличенко: Как и у нас.

 

Ирина Бергсет: В Норвегии есть государственный план (вот эта квота). Все эти опеки соревнуются по выполнению этого госплана. Есть госсоревнования, графики, диаграммы, сколько детей, какая контора, какой район отобрал, публикации в газетах, что Аурског-Хёкланд (моя коммуна) отставала от соседней коммуны и они отбирают плохо, помогают детям расстаться со своими родителями.

 

Анна Кисличенко: Существует же материальная стимуляция. У нас, например, в стране, это поощряется: когда выявили какое-то насилие в отношении ребёнка, то работники получают вознаграждение.

 

Ирина Бергсет: Да. А в Норвегии это не просто материальная стимуляция или вознаграждение, скажем так, премия в несколько рублей. А это огромные стимуляции. Недавно нам поступил отчёт шведов.

 

Анна Кисличенко: Да. Прекрасный документ.

 

Ирина Бергсет: Речь идёт о каком-то странном, как это назвать? Феномен, явление. Представляете: одно дело ладно бы у меня отобрали детей. Речь идёт: в Швеции триста тысяч детей. То есть речь идёт о краденом поколении у родителей кровных. Учёные, криминологи, юристы, адвокаты - люди с традиционными ценностями, которые ещё помнят, что традиционная семья когда-то была, они говорят, что происходит что-то странное: погромы фактически семей. И они называют цифру десять тысяч крон в день получает семья. Соответственно, коммуна там получает гораздо больше. Десять тысяч крон в день - это триста шестьдесят пять дней. Триста шестьдесят пять тысяч крон, умножаем на пять. Пятьдесят тысяч рублей в день хотите получать? Будьте приёмным родителем!

 

Артём Войтенков: Родителям за одного ребёнка платят?

 

Ирина Бергсет: Приёмному, любому. Причём родитель приёмный может выбрать. Вам понравилась эта россияночка, вы видите, что у неё голубоглазый ребёночек, вы выбрали, вы его хотите взять. Не усыновить - у них нет там такой системы усыновления. Вы звоните в опеку и говорите: "Я готов. Вот у меня всё есть (все документы)". И называете имя. Вам его доставят в течение пяти минут.

 

Анна Кисличенко: Это всё в докладе переведёно?

 

Ирина Бергсет: Да. В этом докладе написано, что практически сначала находится семья приёмная, а потом изымается под заказ ребёнок. Хотите вы негритёночка, хотите ещё кого-то.

 

Артём Войтенков: Это в Швеции?

 

Ирина Бергсет: В Швеции. Они пишут: "Швеция и скандинавские страны", потому что это очень типично для Скандинавии. В Швеции это всё с семнадцатого года (когда у нас была революция) практикуют.

 

Анна Кисличенко: Называется доклад: "О случаях изъятия детей из семей в Швеции и соседних скандинавских странах". Это подготовила "Семейная политика РФ" Павла Парфентьева.

(Прим.ред. Текст - http://ru.scribd.com/doc/126233385/Доклад-о-случаях-изъятия-детей-из-семей-в-Швеции-и-соседних-Скандинавских-странах  )

 

Ирина Бергсет: Этот доклад учёные Швеции, которые видят, что что-то происходит странное, направили руководству ЕС и в парламент ЕС - всем руководителям Европейского сообщества. Что это явление некое - они очень обеспокоены, оно просто разрушает Европу, это преступление перед человечеством. Вы помните австралийские эти с аборигенами, когда двести тысяч отбирали - извинялись, что это преступление перед человечеством фактически.

 

Анна Кисличенко: Этот доклад подготовлен правозащитной организацией и направлен генеральному секретарю Совета Европы. Организация называется "Комитет по правам человека в скандинавских странах". Располагается она в Швеции.

 

Ирина Бергсет: Подписали его учёные.

 

Анна Кисличенко: Да. Там группа: юристы, судьи, профессора права, профессора психологии, члены управляющего Комитета по правам человека за права семьи в скандинавских странах. Вот с кем нам нужно подружиться. Это наши соратники.

 

Ирина Бергсет: Да, конечно. В Норвегии тоже есть правозащитники. Они разобщены, естественно. Вернёмся коротко к восьмому марта два года назад.

 

Детей изъяли у меня как? Мне сказали, что, мол, понимаете, такая ситуация: вы рассказываете о насилии над ребёнком. Нам нужно, чтобы вас освидетельствовал врач, сказал, что вы здоровы, можете заботиться. Естественно, я не отказывалась. Поликлиника - десять минут на машине.

 

Меня посадила в машину сотрудница опеки, говорит: "Мы поиграем с Вашими детьми". Я была в конторе по защите службы детей. Дети остались там на пять минут. Естественно, я сейчас понимаю, что это было неправомерно. Но я уверяю вас, что если бы я поехала с ними, произошло бы то же самое. И когда мы доехали до поликлиники, мой сын по мобильному телефону, Саша старший (ему было тринадцать лет) позвонил: "Мама, нас уводят в приёмную семью".

 

Что делать? Ты на расстоянии десяти километров от своих детей, которых увезли на секретный адрес. По закону они имеют право изъять без предъявления бумаг, как я вам говорю. Я пришла к врачу. Единственное, что я могла сделать - взять себя в руки. Участковый - сельский врач, который практически ветеринар, лечит всё: он может лечить вам зубы, в носу, гинекологию. Это вот то, к чему идёт сейчас Россия.

 

Анна Кисличенко: Собак лечит?

 

Ирина Бергсет: Я думаю, он лечит всех. Я объясню. Нам нужно было удалить родинку. Я рассказываю эту историю. У Саши шрам вот такой: пять сантиметров, ему располосовали ножом (родинку!). Человек, который, я думаю, коров лечил и что-то им удалял - это хирург с двадцатилетним стажем. Но чтобы его добиться, мы ждали его семь месяцев в Осло (этого хирурга). Врачей в Норвегии нет, надо учиться в университете, они вербуют по всей Европе Западной. Женщина, которая страховой врач - дама была из Восточной Германии, она сказала: "Знаете, я никогда не делала. Я работала: вот, если ногу кто-то сломает, приезжал, говорила: "Да, это нога сломана". Но я вам сейчас удалю".

 

Она открыла книжку и говорит: "Здесь написано: "Протрите ваткой".

Я на полном серьёзе рассказываю.

 - "Намочите ватку спиртом, - по инструкции, - протрите это место".

Я ей говорю: "Так вообще-то кожи (мяса) мало" (родинка на косточке была). Я остановилась в шоке. Так вот, надо было взять себя в руки и сказать вежливо, потому что за недоверие врачу у вас изымается ребёнок.

 

Анна Кисличенко: Это, как у Завгородней сейчас, то же самое.

 

Ирина Бергсет: Как?! Я не доверяю врачу? Который собирается спасти моего ребёнка от родинки?! Понимаете?

 

Анна Кисличенко: И уже даже открыла книжку.

 

Ирина Бергсет: И уже открыла книгу и начала процесс... То есть на каждом этапе вы можете расстаться со своим ребёнком. Сама система поможет вам в течение двадцати четырёх часов в сутки освободиться абсолютно бесплатно и позаботиться о вашем ребёнке. Что с ним будет происходить? Тут написано, кстати, что это нарколагеря. Доклад вы прочтёте на тридцати страницах. Это удивительный материал.

 

А я собираю публикации в прессе. Правозащитники Норвегии борются и они говорят, что это и нарколагерь, что это какая-то коррупционная система по торговле детьми. Норвегия впереди планеты всей. Они очень хорошо борются с тем, чтобы разлучать детей с родителями, и фактически одна пятая (заголовок в "Aftenposten") детей в Норвегии уже спасена от родителей. В Норвегии вы видели цифру один миллион детей. Одна пятая - это двести тысяч, она уже спасена и живёт в детских домах и приютах. Пособие на одного ребёнка приюту - это один миллион рублей в месяц, то есть двенадцать миллионов рублей в год получается на ребёнка.

 

Причём, если вы ребёнка делаете инвалидом, вы получаете больше пособия от государства (дотацию вашей семье). Почему? Потому что нужен же ещё уход. То есть вы составляете бюджет, расходная часть увеличивается. Поэтому дети, как правило, ломают грудные клетки, становятся инвалидами, сидят в кресле. Чем больше он получает травм, тем выгоднее этому приюту, который практически это тюрьма семейного типа.

 

Я прошла добровольно психиатрическое обследование, причём меня никуда не направляли. Я сказала: "Конечно, я всё пройду (как россиянин). Я все предоставлю справки". И через неделю мне вернули детей, потому что коррупционно ещё не было решёно (всё там не было проплачено), и с бывшим мужем, видимо, вопрос не был решён. В Норвегии максимум, почти 99% детей изымают, если они становятся на контроль службой опеки детей и становятся клиентами "Барневарн". У меня есть статистика, я Вам покажу.

 

Артём Войтенков: "Барневарн" - это служба соцзащиты?

 

Ирина Бергсет: "Барневарн": барне - "дети", "варн" - "защита". Это защита детей. Это такая служба защиты детей. Есть очень любопытная статистика: каждые пять лет, "Барневарн" совершенно гордятся этим. По количеству детей в "Барневарн" наши возглавляют топ-лист. Объясню.

(Примечание ред.:

Статистика  http://ru.norge.wikia.com/wiki/Некоторые_факты_статистики_по_работе_Барневарн

Официальный отчет о русских детях и детях имигрантов, изъятых в Норвегии у ХОРОШИХ родителей на 1 января 2010 года. http://www.ssb.no/emner/03/03/rapp_201139/rapp_201139.pdf )

 

Анна Кисличенко: Наши впереди. Потом Иран. Это геополитический интерес или как?

 

Ирина Бергсет: Десять детей рождается в Норвегии. Из них два ребёнка рождается от норвежцев и восемь рождают иммигранты. То есть на каждые десять детей - восемь детей. Прирост населения идёт за счёт иммигрантов. Естественно, иммигранты рождают здоровое население, потому что мы близкородственные браки не практикуем: все страны, даже западные, азиатские. А в Норвегии легализованы близкородственные браки между кровным братом и сестрой. Поэтому эти два ребёнка, которые рождаются, рождаются даун-синдром или генетически необратимые болезни, это инвалиды фактически. Норвегия это не скрывает. Поэтому единственная задача - это интервенция (захват детей).

 

Задача была поставлена такая: дети делятся на три типа у норвежской "Барневарн". Это система, которая создана в 92-ом году. По моим предположениям, создана вот именно государственной системой, которую тогда возглавляли люди, толерантные к педофилии.

 

Анна Кисличенко: Социал-демократические партии, по-моему.

 

Ирина Бергсет: Честно вам скажу, что такой феномен, как Брейвик, очень многое объясняет. Человек вышел на улицу и расстрелял там чуть-чуть людей, чуть-чуть детей.

 

Артём Войтенков: Ну, не чуть-чуть.

 

Ирина Бергсет: Восемьдесят, да. Все как-то забывают, что он подложил бомбу у кабинета премьер-министра правящей партии, то есть главы государства. Бомбочка там взорвалась. Его, к сожалению, не было там на месте, как говорит Брейвик. Но эта "Arbeitspartie" - философия её, последние десять лет, направлена как раз на увеличение отбирания детей без суда и следствия. То есть у мигрантов надо у всех отобрать детей. Сделать гей-государство – гомо. У них другое понятие "гомогосударство", то есть не натуральное к 90-му году.

 

Руководители государства все заявляют, что они - представители гей-сообществ. Но у них все геи женаты. Чтобы вы понимали, что это немножко другое - полигамия некая такая, скажем. И самое главное, что философией этих людей стал десятилетний проект вот именно этой партии "Arbeitspartie" то, что вся традиционная литература должна быть запрещена.

 

Есть документ уже, этот их Лисбаккен (такой был министр по делам детей) говорил, что "я - гомо" (у них не говорят "гей"), и "я хочу, чтобы вся страна была, как я". Он инициировал такую государственную программу с государственным финансированием, то есть госбюджет, провести эксперимент: в детских садах изъята была вся литература типа "Золушки", братья Гримм, все сказки. Речь идёт не о русских народных - они их не читают. И вместо них была написана другая литература уже много лет назад, а не сейчас. Она называется "Schoenliteratur" - половая литература (schoen - это "пол").

 

Анна Кисличенко: Там, где принц встречается не Золушку, а другого принца.

 

Ирина Бергсет: Да. Принц влюбляется в короля, в принца, девушка, естественно, принцесса мечтает жениться на королеве или на другой принцессе. Такого рода литература написана огромными томами вот такими большими буквами.

 

Анна Кисличенко: Кстати, и в Прибалтике в нашей тоже такие вводят.

 

Ирина Бергсет: И по закону вот этой Arbeitspartie и Лисбаккена моим детям уже в детском саду на горшках (есть литература для нуля, для полугодика - для всех уровней) воспитатели обязаны читать эту литературу. То есть секс-просвет такой идёт именно на то, что всё это совершенно нормально, и дети должны понимать, что существует секс-разнообразие и толерантность.

 

Анна Кисличенко: Я добавлю: существует европейский стандарт сексуального воспитания детей ВОЗ. Там написано, каким образом должен воспитываться сексуально ребёнок от нуля до четырёх, от четырёх до десяти, по-моему, лет и так далее.

 

Артём Войтенков: От нуля до четырёх уже сексуально воспитываться?

 

Анна Кисличенко: Уже ему нужно объяснить, что мастурбация - это приятно, что существуют разные формы любви: дядя может любить дядю и так далее. В доступной форме объяснить.

 

Ирина Бергсет: Причём, если родители в Германии до четырёх лет не научили девочку или мальчика своих мастурбировать, то ребёнок может быть изъят.

 

Анна Кисличенко: Не то, чтобы мастурбировать, а понять, так сказать, что он может получать какое-то удовольствие вот такого рода. Это есть документ. Тоже европейский стандарт сексуального воспитания детей.

 

Ирина Бергсет: Который сейчас внедряется в России, о чём мы и говорим. Итак вернёмся к Норвегии.

 

Анна Кисличенко: Кстати, там есть такой гриф, называется "Для служебного пользования", то есть документ, который обсуждается внутри для служебного пользования в соответствии с международными конвенциями, которые мы подписывали.

 

Ирина Бергсет: При всех трудностях перевода хочу объяснить, что каждые пять лет делается такой отчёт по иммигрантам.

 

Артём Войтенков: Это "Барневарн"?

 

Ирина Бергсет: "Барневарн", да. "Барневарн" делает отчёты, делает графики, диаграммы: каких детей больше всего в "Барневарн". Ребёнок, изъятый или попавший на контроль в "Барневарн", получает номер и становится клиентом "Барневарн". Он получает разные виды помощи, не обязательно разлучение с родителями. Сначала к вам домой будут приходить, за вами наблюдать, повышенное внимание в школе, вплоть до изъятия.

 

Дети бывают трёх типов:

- Рождённые от норвежцев, то есть чистокровные норвежцы.

- Ввезённые иммигрантами, как мой Саша (старший сын). Я его живым привезла, рождённым в России. То есть дети иммигрантов, рождённые вне Норвегии.

- Дети, рождённые от иммигрантов на территории Норвегии.

 

Поэтому норвежскую статистику мы брать не будем. По иммигрантам получается, что по вниманию "Барневарн", по клиентам (сколько клиентов в "Барневарн"). Топ-лист возглавляет Афганистан, потом Эритрея (это такая страна в Африке), потом Ирак, то есть в основном азиатское и африканское происхождение детей. А из белых детей – мы, на четвёртом месте Россия. (Прим.ред: Таблица http://ru.norge.wikia.com/wiki/Некоторые_факты_статистики_по_работе_Барневарн?file=2.png )

 

Артём Войтенков: Из общего количества детей на четвёртом, а по белым мы - на первом.

 

Ирина Бергсет: По белым мы возглавляем топ-лист из ввезённых.

 

Анна Кисличенко: Чтобы не быть голословным, Европейское региональное бюро ВОЗ: "Стандарт сексуального образования в Европе. Рамочный документ

для лиц, определяющих политику, руководителей и специалистов в области образования и здравоохранения". (Прим.ред: Стандарты сексуального образования в Европе, документ http://rodkom.org/ftp/oficial/standart_sex.pdf )

 

Ирина Бергсет: Получается, совершенно одиозные разговоры о гееизации всей Европы, они не являются каким-то вымыслом мамаш русских, а вот есть какие-то документы. Так вот, из детей, рожденных на территории Норвегии, Россия - на первом месте. Практически все рождённые на территории в Норвегии дети, они номер один: от русских (одного или двух) они отбираются. Я сложила: ввезённых детей 3791 в "Барневарн".

 

Артём Войтенков: За какой период?

 

Ирина Бергсет: Период они не указывают. Это на первое января 2010 года было. Вот в "Барневарн" 3791 ребёнок российских ввезённых и 1385, которые родились на территории Норвегии от российских родителей - всего 5176 детей. Из них даже получающих помощь "Барневарн" на тот момент по средней статистике в стране 20% - это одна тысяча детей. То есть если одна тысяча канула бесследно и уже в этих детских домах переориентируется на какие-то другие, то что российские родители? Где они? Почему они молчат? Объясню.

 

Каждый месяц в Норвегии кончает жизнь самоубийством одна российская женщина. Хороним каждый день женщин, потому что когда к вам приходят, отбирают у вас детей, вы практически безоружны, один на один с системой. Вам говорят, что ты делаешь омлет не по норвежскому рецепту. Ты всё - полностью отстой. Ты заставляешь ребёнка мыть руки. Он не вернулся из школы (есть такие случаи: за это). Ты хромаешь, не можешь сидеть с ребёнком в песочнице - это всё: ты - плохая мать, отбираем. Фактически любой наговор до серьёзных, который потом уже прислали соседи.

 

Самое интересное, что все, если изъятые дети в Норвегии и в других странах. Обратились сейчас в 2012 году ко мне родители из 28 стран, которых разлучили, которым уже нечего терять: они прошли крым, рым и медные трубы. То есть они писали уже Путину, всем. Они просто уже хотят идти в прессу и кричать о своём горе. "Диагноз" у всех один: намерение вернуться в Россию.

 

Артём Войтенков: Это медицинский диагноз, поставленный врачом?

 

Ирина Бергсет: Нет. Я имею в виду, это шутка "диагноз. Но имейте в виду: служба опеки, если она получает информацию, что человек собирается уехать в Россию, то есть вывезти этот демографический элемент (или этот или этот) ввезённый, как мой старший сын, или рождённый (двух типов дети), тогда получается, в опасности Норвегия - может потерять две единицы. Франция может потерять одну единицу. Сразу включается "Барневарн" и предотвращается кража кражей фактически. Франция крадёт детей у родителей. Кради первым - вот какое правило работает.

 

Артём Войтенков: А Франция здесь при чём?

 

Ирина Бергсет: А потому что у нас обращения: это Франция, Германия.

 

Анна Кисличенко: Вот в Германии как сейчас? Двое учёных хотели уехать из Германии, и у них ребёнка забрали, потому что основанием стало то, что мальчик сказал, что он хочет в Россию.

 

Ирина Бергсет: Да. Если в школе ребёнок проговорится, что "мы едем к бабушке" или куда-то... К тому, что мы говорим: почему так мало возвращается людей? Вот дети, изъятые в Норвегии - родители получают свидание от государства два часа два раза в год. Это максимум, что родитель может получить. Вы со своим чадом кровным до восемнадцати лет, а здесь они сделали уже до двадцати двух, чтобы вы вообще не выдержали и покончили собой, погибли. Сейчас повышен уже (это в 2010 было) до двадцати трёх. То есть мой Саша, который бежал в Россию, обязан находиться в детском доме, как собственность (вот крепостное право существует) норвежского Bevolkerung (населения). Он обязан в этом детском доме отбыть до двадцати трёх лет. Я скажу вам другое, что это форма (вот изъятия детей и поставки на контроль русских детей) вывести наших талантливых детей из конкуренции в образовании. Мой сын заявлял, (я и не знала, что нельзя этого говорить), что он хочет в университет. По законам Норвегии ребёнок, который провёл в детском доме, в любом учреждении вот таком, насильственном, разлучающем с родителями, определённое количество дней, он лишается права на университет, на высшее образование.

 

Артём Войтенков: Дней, месяцев или лет?

 

Ирина Бергсет: Не важно. Вот он попал один раз - всё. Он уже был в "Барневарн" - это значит, что он:

- неблагонадёжный родитель,

- он неблагонадёжный гражданин,

- и он не может получить студенческий кредит,

- он никогда не будет учиться в университете.

 

То есть мой сын, который был лучшим учеником в классе (это не по-моему мнению, а в целом, ему просто легко давалась учёба), родители собрались и сказали: "А не стукнуть ли нам на него в "Барневарн" (норвежцы), иначе он просто будет заставлять наших детей выглядеть на его фоне кретинами."

 

Любой донос, любой звонок. Естественно, две тысячи человек в деревне: все друг друга знают и так далее. Можно устранить кого угодно. Если вы, извините, вытоптали цветы у соседа под окном или прошли там как-то, или курите, раздражаете вы чем-то, то звонок в "Барневарн" - и вам мало не покажется. Когда вы будете потом всю оставшуюся жизнь доказывать, что вы - хороший родитель.

 

Дело в том, что вот эта система (защиты детей) во всех странах построена на презумпции виновности родителя. Родитель виновен и родитель должен доказывать. Нет адвокатов, которые доказывают нашу вину. На вас вываливается, как на меня, море лжи оттого, что вы хотите уехать в Россию. Вы же не можете это опровергнуть: у вас - родственники. Ну, попробуйте, опровергните.

 

Артём Войтенков: А если я хочу, что такого?

 

Ирина Бергсет: Это раз. Второе. Вы хотите убить своих детей, потому что в России говорят: "Я тебя сейчас убью". Говорят же иногда? В Финляндии сказано, что все родители бьют. В Норвегии сказано, что все хотят убить русские - они же так говорят. И вот это всё вываливается на вас. И как нормальный гражданин, я начала оправдываться. Вас ставят в ситуацию оправдывания. Вы видите, что это невозможно - машину не остановить. А если я ещё пошла в прессу, то вот все материалы русской прессы и всё на каждом суде: "Ну, она же - сумасшедшая. Она же защищает своего ребёнка в прессе".

 

Артём Войтенков: Русской или норвежской?

 

Ирина Бергсет: Там нельзя писать. Там нигде на Западе нет свободы прессы в отношении вопросов детей. Это давно приняты законы о конфиденциальности, которые проталкиваются в России. Невозможно говорить, найти имена этих детей: всё это засекречено на уровне гостайны под видом якобы спасения ребёнка от того, что если всплывет, что он был в "Барневарн". На самом деле это маленькая страна (четыре миллиона человек). Речь идёт о миллионе какого-то работоспособного населения.

 

И если бы мой муж всплыл в этой прессе. Представьте себе, что он сначала сидел в тюрьме за превышение скорости, потом он подозревается в России, там, за педофилию, что у него был когда-то диагноз психиатрический, ещё что-то. То у этого человека бы закрылись все возможности. А когда всё это засекречено, то ты с белого листа начинаешь всё. Никто: ни твой работодатель, ни женщина, которая хочет за тебя выйти замуж, не имеет права узнать, а был ли ты когда-то психически болен, а сидел ли ты в тюрьме - всё это стирается. Ты - белый лист абсолютно, тебе всё простило государство, потому что вас всего миллион и вы - белые и пушистые.

 

Артём Войтенков: То есть учёт не ведётся вот этих преступлений каких-то или как? Или это ведётся, но никому не рассказывается?

 

Ирина Бергсет: Я не знаю, ведётся он или не ведётся. Но толерантность такова, что если ты - норвежский гражданин, то тебе всё можно.

 

Артём Войтенков: А если ты - не норвежский гражданин?

 

Ирина Бергсет: А если ты не норвежский гражданин, то, пожалуйста, отдай нам своего ребёнка, и ты, как нам говорят, биомусор, можешь валить куда хочешь из Норвегии. Мне сорок семь лет. Мне сказали: "Нет проблем. Поезжайте в Россию - куда хотите. Вы - биомусор. Вы нас больше не интересуете". Так открыто говорят сотрудники "Барневарн". Главое - это изъять потомство, всё. И теперь у них население (теперь же они повысили за счёт этих иммигрантов) не четыре миллиона, они уже до пять себе приписок сделали. Мало того, я Вам скажу совсем другое, что мы-то живём здесь, а числимся ещё там. Им выгодно, чтобы население росло и росло. Таких беглых рабов очень много норвежских. И так же есть люди из Франции, конечно, которые бежали сюда.

 

Во всей этой проблеме есть один большой центр, вокруг чего моя вот эта семейная программа крутится. У меня отобрали двоих детей тридцатого мая второй раз. Переселили уже на второй секретный адрес (детский дом). И мальчика через неделю отдали отцу-педофилу четырёхлетнего, который пожаловался.

Первоначально суд разрешил якобы свидания, всё это. Но два месяца мне его никто не показывал. Единственное свидание было в конце июля. Мне привезли его с проломленным черепом на свидание. При этом сотрудница "Барневарн", которую звали Вешлена Гихлер (это был мой персональный Гитлер) сказала так: "Одна слеза - и свидание окончено. Одно слово по-русски - и ты не увидишь своего ребёнка никогда".

 

Свидание проходит в комнате, где присутствуют два надсмотрщика. Называется "детские надзиратели" - фактически полиция. Переводчик, ведётся протокол (уж там не знаю, видеокамера или что), окна непробиваемые, никуда ты не убежишь, плакать нельзя, разговаривать нельзя. Дали тебе два часа, ты можешь смотреть на него. Я накупила сладостей и в протоколе потом (мне прислали выписку), что вы - плохая мать, потому что много сладкого привезли.

 

Анна Кисличенко: Надо было свиной паштет. Свиной паштет они очень любят. Они с семи месяцев, как Инга Ингеборг рассказывает, детям дают свиной паштет из консервных банок и говорят: "Как? Твой ребёнок не будет есть свиной паштет?! Все норвежцы едят свиной паштет".

 

Ирина Бергсет: Нужно изъять его от тебя, то есть освободить от такой мамы, ненормальной.

 

Анна Кисличенко: Это вот можно сделать, тоже интересное интервью с Ингой Ингеборг, что касается маленьких детей совсем.

 

Ирина Бергсет: Да. И вот на следующий день буквально после этого свидания мой мальчик старший сам сказал (он до этого писал в консульство): "Я умру, но я всё равно убегу из этой Норвегии. Я не буду жить в этом концлагере". Он нашёл польского детектива сам.

 

Артём Войтенков: Сидя в этот детском доме, да?

 

Ирина Бергсет: Да. Ему дали комнату в подвале, где стояла только кровать и комод, сказали: "Зубы можно не чистить, в школу не ходить. Естественно, друзей нет, ничего не делай, лежи". Мой ребёнок не умеет так жить. Практически от безделья можно сойти с ума.

 

Артём Войтенков: Это сколько ему было?

 

Ирина Бергсет: Ему было тринадцать лет. Он плакал каждый день.

 

Анна Кисличенко: А, ещё с этими, с таблетками.

 

Ирина Бергсет: Да, конечно.

Он плакал всё время, говорил: "Я хочу к маме. Моя мама - хорошая".

Это признаётся паранойей. То есть ребенок "я хочу к маме" - это диагноз в Норвегии: это параноидальная привязанность к матери.

Ему уже говорили: "Мы тебе будем давать лекарства".

Но всё это процедура такая, пока их нужно заказать. Кроме того, ему сказали: "Мы переведём тебя в колонию для несовершеннолетних: ты очень надоедливый. Мы возьмём себе другого ребёночка".

 

То есть это какой-то конвейер. Не нравится этот (плачет) - возьмём другого. Он увидел на заправке, как он говорит (он всё-таки выходил - большой же мальчик - в соседнюю, я не знаю, что там, деревню, не деревню...

 

Анна Кисличенко: Он ходил. Он рассказывал, как он в парк там ходил гулять.

 

Ирина Бергсет: Да. И он увидел: норвежцы напечатали во всех центральных газетах, что какой-то поляк, Рэмбо...

 

Анна Кисличенко: Да, где-то на полу, вот он рассказывал, что ему бросился в глаза заголовок. Я помню его слова.

 

Ирина Бергсет: Да. Украл девочку из польского приюта, причём так, по совпадению, девочку забрали в тот же день, как и Сашу - тридцатого мая (польскую). Её зовут Никола Рыбка. Имя девочки, естественно, опубликовали, потому что эти паршивые иммигранты, которые уже убежали, их можно напечатать: это - беглые рабы.

 

Артём Войтенков: То есть украл из норвежского приюта?

 

Ирина Бергсет: Норвежского приюта. Так вот, мой Саша увидел эту заметку. Этого товарища звали Кшиштоф Рутковски, там было написано со всеми транскрипциями польскими. Во всех библиотеках - бесплатный Интернет. И Саша просился в библиотеку, потому что в Норвегии не читают книги. Как я вам сказала, алфавит сто лет назад изобрели, нет такого. В Норвегии нет книг. Первые книги я увидела в Осло-университете на факультете журналистики, и то потому, что люди иногда ездили за границу и видели, что так принято - иногда ставить книги. В этой семье была только кулинарная книга. Когда мальчик попросил почитать, его назвали "русским бандитом", "русской мафией".

 

Артём Войтенков: Он был в детском доме или в семье приёмной?

 

Ирина Бергсет: Это одно и то же. Это тюрьма детского типа.

 

Анна Кисличенко: Наёмная семья за деньги.

 

Артём Войтенков: А, семья... И они берут несколько детей, да?

 

Ирина Бергсет: Они берут несколько. Это был как бы трансфер такой, знаете, на период, когда ему найдут: или вот этот детский дом, или колонию для несовершеннолетних. Он временно там пребывает, пока эти тётки (они же бумаги никакие не оформили), они его забрали. Вот есть такие временного пребывания секретные адреса, секретная семья. У них было тридцать детей. Из этих тридцати детей было только два норвежца, остальные - иммигранты.

 

Короче, мой Саша отпросился в библиотеку. На него смотрели, как на абсолютного дегенерата, который ещё что-то хочет читать, кроме кулинарной книги. И он нашёл этого Кшиштофа, собрал деньги, там, по одной кроне, позвонил ему. Тот не знал ни слова по-английски. Он немецкий знает, в немецкой какой-то живёт части Польши. Его называют "агент 007". Он потомственный какой-то полицейский. И когда он расплакался уже и понял, что тот его по-английски не понимает, он сказал: "Я русский Никола". Товарищу шестьдесят лет (польскому), естественно, он когда-то учил русский язык - и они как-то договорились и тот смекнул...

 

Анна Кисличенко: Ему шестьдесят лет?!

 

Ирина Бергсет: Да.

 

Анна Кисличенко: Надо же. А так хорошо выглядит.

 

Ирина Бергсет: Может быть, меньше, я не знаю. Товарищ смекнул. Будем называть вещи своими именами. Подумал, если он выкрадет бесплатно русского мальчика, то у него клиентов будет - вообще. И когда он нас действительно привёз в эту Польшу... Конечно, мы ехали не на какие пресс-конференции, но так получилось, что (знаете, ничего бесплатного не бывает) надо было поработать: рассказать, как всё это было. Норвежцы нас засекли, но в первый день после пресс-конференции он получил тридцать заявок от поляков, у которых выкрали детей норвежцы, чтобы выкрасть их обратно в Польшу. Это бизнес для него и, естественно, он делал это всё с каким-то интересом. Норвежцы нас тормознули на этой польской границе.

 

Артём Войтенков: То есть он позвонил в Польшу, тот из Польши приехал?

 

Ирина Бергсет: Да, Саша позвонил в Польшу. Тот как-то с ним вёл контакт. Не знаю, как уж там они договаривались.

 

Анна Кисличенко: Это Саша организовал побег.

 

Ирина Бергсет: Да. Саша организовал. Я на чём стою: просто если бы я готовилась.... Вы поймите, я переехала (у меня была квартира) в Осло, потому что мне сказали, что не хватает комнаты, там, для ребёнка метров. Всё, как в России сейчас. Я сняла квартиру в Осло, где у нас было три спальни и ещё комнатка, как зал. Всё маленькое, конечно, но у каждого ребёнка отдельно всё было. Социальная служба приходила смотреть и всё равно они мне сказали, что "не подходит", то есть всё равно плохо, нельзя. Мать всё время говорит о теннисе. Мой мальчик играл в теннис (старший). То есть "она - невменяемая русская, потому что её ребёнок не ходит на лыжи". Он ходил на лыжи, но "она не отдала его в секцию лыж, а отдала его в секцию тенниса". А мне надо было под индивидуальные особенности ребёнка подстраиваться, чтобы хоть на что-то его, на самосовершенствование сориентировать, потому что, как я вам говорила, вся норвежская школа - это полная деградация. Литературы нет.

 

Артём Войтенков: Вообще?

 

Ирина Бергсет: Предмета нет. Истории нет вообще. Физики нет. Химии нет. Естествознания никакого нет. Есть только до тринадцати лет (!) природоведение, которое называется в целом "Обзор". Даже, как предмета, нет природоведения. О том, что там в природе, где они изучают коротко. Вторая Мировая война была, вот он это запомнил.

 

Анна Кисличенко: В природе.

 

Ирина Бергсет: Да. Что она однажды была. Он название такое помнит. Все остальные подробности - это уже всё: насилие над ребёнком, над его психикой и так далее.

 

Анна Кисличенко: Это рационализация сознания.

 

Ирина Бергсет: Ребята, я работала в школе. Учитель имеет право в начальной школе разобрать с детьми два примера (два!), больше - это насилие над ребёнком (по математике).

 

Артём Войтенков: Два примера вообще в день или как?

 

Ирина Бергсет: В день. Если дети не проходят, то тогда мы через три дня ещё пытаемся их объяснить. Ребёнок может выучить в неделю... Домашнее задание было такое: на неделю выдавался листочек - пять слов по-английски (это английский язык). И перечисляются слова, или восемь (на усмотрение ребёнка). И вот у меня дома была, честно вам скажу, война.

Я говорила: "Саша, ты не можешь выучить слово "мама", а "папа" не выучить. Ты выучишь восемь! Ты - не деградат".

А ребёнок говорил: "Нет. Я имею право выбора. Я должен учить пять слов. Понимаешь, ты на меня давишь".

Объяснить ему уровень и степень деградации было невозможно. Но при всех этих баталиях он сейчас понимает: ребёнок приехал сюда, пошёл в школу на уровне второго класса. Учитель посадил по возрасту его в восьмой, но говорит: "Там же просто - дыра, вы понимаете? Тут химия, физика, математика".

Я говорю: "Дайте мне время".

 

Я не работала полгода и весь свой базис, который у меня есть, я выучила всю химию: со второго класса мы подняли всё. Просто чтобы вы поняли: через полтора года у моего ребёнка три четвёрки: химия, алгебра и геометрия. Русский и литература у него - "пять". У учителей глаза... Гены российские непобедимы.

 

Артём Войтенков: Пока.

 

Ирина Бергсет: Да, пока. Но это всё возможно нарушить и разрушить. Короче, мой сын бежал, всё это организовал. Мне позвонили в последний момент и сказали...

 

Артём Войтенков: Разве этот поляк с вами не общался?

 

Ирина Бергсет: Не имеет права. Тогда - всё: я потеряла бы ребёнка. Поляк позвонил мне, когда всё было подготовлено. Он сказал, что если я вывезу вашего сына без вас, это будет киднеппинг, соответственно, кража чужого ребёнка, а с вами - я помогаю семье. У меня должны были быть документы с собой. Поэтому я была в машине. Норвежцы инкриминируют мне кражу моего сына и "под этим соусом" теперь запрещают скайп, телефонное общение с маленьким ребёнком уже два года. Все виды переписки запрещены.

 

Брейвик, который, извините, там, спасал Норвегию от вот этой правящей партии, пропагандирующей вот это всё гейство, а его объявили, что он против мусульман. Брейвик четыре года был изнасилован норвежской матерью, публикации есть на русском языке.

(Прим.ред. Статья "Брейвика избивала и растлевала мать" http://www.utro.ru/articles/2012/10/09/1076627.shtml )

И его вот эта "Барневарн" отобрала и пустила по этапу. И каждая семья "пробовала его на вкус". Человек, дожив, девять лет готовил эту акцию, чтобы всё вот это прекратить - всех, которые его имели. Представляете?

 

Артём Войтенков: А, вот в чём дело.

 

Ирина Бергсет: Да. Это протестное движение. А его изолировали и сказали сейчас, что "мы тебе дворец построим, всё, что угодно, только молчи на эту тему". Это всё всплывет и это постепенно всплывает уже в русскоязычных СМИ. Журналисты те же (шведские), раскопали всё про его маму и папу.

 

Анна Кисличенко: Там очень сложная история. Там много уровней задействовано.

 

Ирина Бергсет: Да. Мы не будем это всё трогать, его используют в разных ситуациях. Но я хочу сказать, что мы бежали с моим сыном. И это был очень тяжёлый выбор, потому что ясно было, что младшего ребёнка мне бы не вернули никогда. Но там возможность была свиданий, всего, если бы я оставалась, но тогда бы я потеряла психологически и старшего сына.

 

Анна Кисличенко: Квартиру ты бросила там?

 

Ирина Бергсет: Я бросила всё. У меня всё имущество, которое я вывезла отсюда, за сорок пять лет жизни: фотографии, всё - пропало, растащено этими же русскими иммигрантами просто напрочь, всё подчистую. Единственное, что адвокат продала дом, который я купила (взяла в кредит), чтобы расплатиться с банком. Естественно, продала по цене ниже рыночной. Я, кстати, не использую этот побег - у меня никаких долгов в Норвегии.

 

И квартира канула в лету. Единственное, там был контракт на три года, то есть я не собиралась уезжать, потому что человек, когда сдаёт квартиру, он берёт депозит, предоплату за три месяца. Контракт я не могла разорвать в течение года, как минимум. Мне пришлось объяснять, что вот такая экстренная, форс-мажорная ситуация, и человек пошёл навстречу. Не все норвежцы такие странные. Есть нормальные люди.

 

Поэтому ребёнок мой добежал до России с трудом. В Польше мы пробыли два, три месяца. Нас остановили. Парадокс: кровная мать только в России имеет какую-то принадлежность к своим детям, является субъектом какого-то семейного права. За границей мой ребёнок, он получил норвежскую приёмную мать, которая являлась его юридически официальной мамой. Потому что по запросу этой официальной мамы другая некая тётя (это я) выкрала ребёнка с территории Норвегии и куда-то там бежит. Нас остановили, потому что у него есть мама норвежская. Польша по законам Европы предоставила моему ребёнку польскую приёмную мать.

 

Анна Кисличенко: Но ты же была ограничена в правах.

 

Ирина Бергсет: Я не была ограничена ещё.

 

Анна Кисличенко: По отношению к Саше.

 

Ирина Бергсет: Нет, ещё не была. Это потом они сделали. Они без нас уже всё это сделали. Я подозревалась там в чём-то - в том, что я хочу в Россию. Дальше для того, чтобы взять ребёнка в Россию, моя мама (бабушка) должна была стать российской приёмной матерью, чтобы произвести обмен между польской приёмной матерью и российской приёмной матерью, потому что мать временно пребывала за границей. В России же не было у него матери, а я временно пребывала хоть и рядом с отцом, но это всё не считалось.

 

Поэтому вот этот парадокс каждый из наших родителей в России должен понимать, что каким-то образом за последние тридцать лет люди, заинтересованные в торговле детьми, в перераспределении этих демографических масс, потомства, создали законы, что родитель и ребёнок - это не одно целое, что дети принадлежат государству. Мало того, по Конвенции о кражах детей 80-го года, Гаагской, которую мы подписали в 2011 году, дети принадлежат той земле, на которой они стояли последние три месяца, причём варьируется от пяти дней. То есть турист тоже быть задержан. У нас был случай, когда туристы поехали в Новую Зеландию с 7-ми дневной визой мама, папа и ребёнок. Родители то ли крикнули на ребёнка, то ли ребёнок громко плакал. Из какого-то кафе или отеля позвонили в службу защиты детей, приехал наряд "спасателей" от родителей - и ребёнка изъяли с 7-ми дневной визой. "Спасли" от вот таких "родителей-садистов" российских. Наши дипломаты боролись больше года из-за того, чтобы ребёнок имел свидания с биологическими родителями (туристами). Это феномен, который уже становится...

 

Вот возьмите Карелину, ситуация с Финляндией.

Поехали дети навестить папу на две недели с русскими паспортами, соответственно, и с финской визой. Захват туристов - это уже реальность на сегодняшний день, потому что раз приостанавливается вот эта миграция в виде жён, которые там будут плодоносить им... Причём норвежцы делают тоже очень много исследований о приплоде: кто больше приплода даёт. Так вот, россиянки входят в самую плодоносящую категорию, поэтому рекомендуется населению мужскому и женскому. То есть женщины, пожалуйста, давайте русских мужей сюда, а вы - этих, потому что они - плодоносящие и хороший генофонд. В общем, нужно обновить кровь. Вот этого всего, извините меня, этой паранойи их всех я не знала. Ноги бы моей там не было.

 

Я уже два года борюсь за право свиданий с собственным сыном. Брейвик, который расстрелял восемьдесят человек, имеет право звонить в день своим родственникам. Люди, приговорённые к смертной казни, имеют право во всём мире на переписку и на звонок родственникам. А русская мать - не имеет, потому что она опаснее, чем приговоренный к смертной казни и всего остального. Потому что она может демографический объект склонить к тому, что, во-первых, может человек узнать (ребёнок), что есть Россия, а, во-вторых, он может узнать, что есть ещё натуральные отношения, то есть естественная семья (мама и папа). Происходит полная деформация сознания детей - переориентация.

 

Артём Войтенков: Ужас! Страшные вещи рассказываете.

 

Ирина Бергсет: Приходят письма вот на Правда.ру, мне их пересылают. Люди говорят: "Вы неправильно говорите о педофилии. Вы просто сейчас подняли в России истерию о педофилии. Это уже прошлый век то, что у вас происходит - там, одиночки какие-то, психи всякие".

Речь идёт о том, что в одной только Норвегии девятнадцать тысяч негосударственных обществ по перепрофилированию детей, переориентации.

 

Вот я вам рассказывала о самоубийствах. В Норвегии отчёт Осло-университета даётся по трём графам: дети от нуля (обратите внимание):

- девочки-лесбиянки (самоубийцы),

- девочки-бисексуалки

- и девочки-натуралки,

- мальчики-геи,

- мальчики-бисексуалы,

- мальчики-натуралы.

 

Возможно, есть ещё тридцать других градаций: некрофилы, зоофилы и так далее. Я не знаю.

 

Анна Кисличенко: Имеется в виду, что в семь лет ребёнок уже должен как бы задумываться.

 

Ирина Бергсет: Он в ноль уже идёт и развивается в определённой категории. То, что рассказывал мой сын, это - не педофилия, а некий тренинг на вот какую-то другую ориентацию. Кто это может делать с моим родным ребёнком? Как мне и нам в России защитить права натуральных детей на неприкосновенность вот этими сообществами до восемнадцати лет хотя бы.

 

Анна Кисличенко: Цитата: "сексуальное образование начинается с момента рождения".

 

Ирина Бергсет: Вы можете себе представить?!

 

Артём Войтенков: Это из этого доклада, да?

 

Анна Кисличенко: Да, из доклада. Вот тут есть целая глава, которая называется "Почему в четыре года уже поздно?" Сейчас Фондом ЮНИСЕФ ООН, это фонд защиты детей ООН, заведует человек, который в 60-ых годах был помощником Генри Киссинджера в Совете по национальной безопасности США. Затем он возглавлял политическое планирование Госдепа США, затем он стал главой вот этого Совета по национальной безопасности США (уже при Клинтоне), и его кандидатуру выдвигали на пост директора ЦРУ. То есть подумаем, насколько этот человек имеет отношение к детям. Он является директором.

 

Ирина Бергсет: Но насколько он чувствует стратегическое направление, он курирует Россию особенно. То есть насколько это стратегически...

 

Артём Войтенков: Важно.

 

Ирина Бергсет: Да, стратегически важно. Сегодня на уровне всяких информационных войн и других технологий, там, разрушения стран, семей. Речь идёт не о захвате территории России, речь идёт не о наших алмазах и даже не нашей нефти. Речь идёт о том, что ЦРУ и всех этих товарищей интересуют наши дети.

 

Анна Кисличенко: Дети, образование как факторы геополитической борьбы, скажем так.

 

Ирина Бергсет: По поводу "с нуля". Поскольку я прекрасно понимаю, что моего сына в Норвегии без моего ведома действительно дрессировали и воспитывали сексуально в норвежских традициях с нуля - просто это факт... Вы знаете, люди думают: верить или не верить здесь в России. А я мчусь и говорю, что есть целое поколение уже людей, родителей, которые должны научиться с этим жить, говорить об этом спокойно, говорить об этом без истерии, что "мы, да, прошли через вот эту трагедию - дезориентации наших детей".

 

Расскажу Вам о том, что в 2012 году в Нидерландах (его поймали в Америке) был осуждён человек, который признался в изнасилованиях ста детей. Причём сейчас речь идёт о том, что в Европе мода, новая мода, и в Америке тоже, поскольку это примерно одна система, на интим с детьми новорождёнными. Звучит непонятно, страшно.

 

Я говорю.

Вот товарища посадили, он признался. Его зовут "рижский монстр", не будем пропагандировать его фамилию. Они все называют себя "монстрами" вот эти руководители. Не педофильных кланов. Поймите, это не педофилия. Мы столкнулись с неким новым феноменом. Он признался.

 

Анна Кисличенко: Расширение понятия о сексуальной ориентации.

 

Ирина Бергсет: Вот по сексуальной ориентации. Он помогал детям. Он - сам представитель гомосексуальной семьи, у него есть муж или жена (как они называют) - тоже мужчина.

 

Родители не имеют права нигде в мире проходить свидетелями по делу об изнасилованиях таких детей. Причём из этих восьмидесяти или ста детей, которых всё-таки нашли доказательства, младшему было девятнадцать дней от рождения, старшему - два с половиной года. То есть то, что я говорю, - это сказать страшно, услышать страшно, но речь идёт о факте, который проходит мимо нас. Мы, родители заботимся о детях или кто?

 

У этого человека изъято не уничтоженных файлов, фотографий, порнопродукции с новорождёнными - это мелочи. Речь идёт о том, что спрос на такую продукцию огромен, гигантский: и в Америке, и в Европе. А это наши с вами дети - дети натуралов. Кто их рождает? Это раз.

 

И второе. То, что на сегодняшний день Россия кричит о том, что мужчины, мы будем их кастрировать, они якобы представляют опасность - это неправда. 90% в Европе потребители продукции, в том числе, порнопродукции с новорождёнными - это женщины. Я не знаю, почему. Именно эти женщины феминистки, которые в швейцарском парламенте в 2010 году запретили слово "мама" и "папа" как дискриминационные. Те феминистки, которые в 2012 году (в прошлом) поставили на обсуждение в Европейском парламенте о запрете уничтожения в Европе из школьной программы, из детских садов всей традиционной детской литературы, то есть сказок, где мать заботливая, трудяга типа Золушки, а отец-кормилец - это всё уже прошлый век. Со дня на день проголосуют за это и сожгут эту литературу, и будет инквизиция. Если вы своему ребёнку читаете такие сказки, то вы - не член современного общества и так далее.

 

Поэтому мы оказались сейчас, когда на нас идёт ювенальная юстиция, созданная вот этим сообществом, для уничтожения литературы и натуралов... Если мы сейчас не объединимся, не возьмёмся за руки и не скажем, что наши дети - это наше будущее. И что мы владеем детьми - не то слово, но найти правильные слова и сказать, что мы встанем на их защиту.

 

Вот поэтому мы вышли на этот марш, поэтому мы - не какие-то фигуры, которые нам говорят там, с Путиным или где. Я прошла вот это все, и я говорила людям, что я хочу видеть внуков, я хочу знать, что я смогу их обнять, что я смогу их качать в люлечке, и что никто не будет в детском саду тётенька какая-то снимать порно с моими детьми, именно тётенька, а не дяденька. И если нам наши сотрудники милиции, которые знают, будем говорить так: высшие эшелоны. Есть, конечно, люди, которые специализируются в области педофилии. Но нам нужно в каждом городе, в каждом районе создавать такие отряды по борьбе. Как у них по борьбе с наркомафией. Но это не педофилия. Мы должны найти другое слово. Речь идёт о другом. У нас есть специалисты русскоязычные в Италии.

 

Анна Кисличенко: Отряды по борьбе с разложением семьи и традиционных ценностей.

 

Ирина Бергсет: Может быть. Антисемейной какой-то политике, может быть. Вот то, что там ведётся в Европе. Но дело в том, что у этих маленьких детей, я хочу об этом сказать, которые были у этого "рижского монстра", нет следов преступления. То есть мы сталкиваемся с новой формой передрессировки детей, когда целыми медицинскими учреждениями создаются инструменты для этого перекодирования, создаются формы ухода от последствий. Чтобы никаких последствий не было видно на ребёнке. Дети, как многоразовые игрушки, дети, как орудие какого-то демографического..., я не знаю. Перекодируют их.

Мой сын, например, говорит: "Я ненавижу бэби".

Я говорю: "Почему?"

 

Анна Кисличенко: Кто такой бэби?

 

Ирина Бергсет: Бэби - маленький ребёнок (новорождённый). Потому что новорождённый участвует во всех этих оргиях. И у мальчика двух лет, четырёх лет: он должен его бить. Ненависть именно воспитывается, дрессируется на вот этих оргиях. Что это такое? Я хочу сказать, что в Норвегии "Барневарн" была создана в 92-ом году, примерно в 90-е годы.

 

Анна Кисличенко: Как в Финляндии, кстати.

 

Ирина Бергсет: Да. Одна из самых первых, старейших таких систем. Самая древняя, конечно, это Великобритания, но это отдельно. Потому что колониальные все эти технологии связаны именно с быстрым восстановлением нации, быстрой сменой национального кода - это отдельный случай.

 

Анна Кисличенко: Это в принципе англосаксонская технология, которую экспериментально отрабатывают в первую очередь в Скандинавии.

 

Ирина Бергсет: В 92-ом году прошёл такой эксперимент. Был детский сад в городе Бьюгн. Бьюгн - это не город, а, естественно, деревушка какая-то маленькая. В этом детском саду было изнасиловано (норвежском) сто детей. Родители заявили, что дети рассказывают какие-то странные вещи. Причём я говорю, как простой человек совершенно, что они идентичную абсолютно картинку рассказывали тех же ритуалов, о которых рассказал мой сын спустя двадцать лет.

 

Анна Кисличенко: То есть, то, что с детьми, это и двадцать лет назад было?

 

Ирина Бергсет: Да. Они выросли, они до сих пор рассказывают это всё. Но победа этой "Барневарн" была создана. Есть такой сайт Педофилияинфо в Норвегии. Он там датчанином создан. Мы писали в криминальную полицию, что его нужно закрыть, потому что это популяризация вот этих всех открытых форм.

 

И они пишут, что мы гордимся этой победой. Нам удалось четыре миллиона человек (всю страну) убедить в том, что эти дети фантазёры.

То есть вся страна сказала: "Да, эти дети - фантазёры! Они придумали, они - бяки. Они врут на родителей. Они врут на всех".

Вы представляете? Те дети получили компенсацию по десять тысяч долларов. В этот год вводится норвежская компенсация (в Норвегии) за изнасилование детей и создаётся "Барневарн" - целый штаб такого гестапо, который будет в случае, если ребёнок проговорился, его наказывать и пускать по этапу. Открыто пишут эти люди.

 

Если ювенальная юстиция создана для этого, то тогда какое ей дело в России с нашими детьми? Мы же должны это понимать. Это очень многоплановое явление, решает очень много проблем и не только перекодирование детей на какие-то секс-меньшинства.

 

Но я скажу, что в 2012 году норвежские режиссёры решили убедить в том, что детки-то все фантазёры, весь мир. Они снимают фильм, который называется "Охота" про детский садик в Бьюгне, который сейчас вышел на экраны в Москве. Главный герой этого фильма норвежец, актёр. Он получил премию за лучшую мужскую роль. Подаётся это всё под совсем другим "соусом", что несчастный мужчина искал работу, расстался с девушкой. Речь идёт о явной полигамии, они не указывают на вот это гейство какое-то. И вдруг попадает в такую ситуацию: у него работа, он воспитатель в детском саду.

 

Действительно в Бьюгне работала подставная фигура была воспитатель-мужчина, которого посадили на год, расследовали, что всё абсолютно бесследно и его отпустили. Вот он (вот этот герой) становится жертвой истерии. То есть вот эти родители и тот педофильный скандал, который был в 92-ом в Норвегии, преподносится сегодня как истерия, которая может сломать, там, или опасна для человека. Поэтому вот эти технологии проводятся и сейчас. И с помощью таких фильмов - победителей Каннского фестиваля.

 

Артём Войтенков: А он - победитель Каннского фестиваля?

 

Ирина Бергсет: Он - не победитель, но, я говорю, лучшая мужская роль - это своего рода победа. Вот эти фильмы сейчас убеждают человечество косвенно, что зачем же такую истерию? Человек-то может быть экспериментирует или как-то детям хорошее делает. Дело в том, что всё это преподносится под "соусом", что дети имеют право на сексуальные чувства с нуля, дети имеют право на секс-разнобразие во всех этих оргиях.

 

Анна Кисличенко: На выбор пола.

 

Ирина Бергсет: Да. Дети имеют право попробовать со всеми животными всё это в детском возрасте. Поэтому вот такая большая проблема. Я бы молчала об этом. Я вам ещё раз говорю, что я работала перед отъездом в Норвегию клерком в аппарате Госдумы, у меня всё было хорошо, спокойно, я почти ушла из профессии, писала для души только в журналистике. И возвращаться вот в эту скандальную тему, может быть, никогда в жизни бы не планировала. Но сейчас я должна идти за детей, потому что я иду из-за своего сына. Вот плакат: "Норвегия, верни Мишу Бергсет русской маме!". Я с этим плакатом вышла на этот марш. И я действительно призвала людей, вот, Анна знает, и родителей к тому, чтобы они увидели в этой ювенальной юстиции, которая преподносится нам, что "мы будем спасать вас от родителей-алкоголиков и всё это", что на самом деле тридцать лет шёл эксперимент в Европе. Практически родительство полностью раздавлено, разобщено. Родительство как таковое, связь между родителем и ребёнком.

Двести тысяч в Норвегии, триста тысяч в Швеции, двести пятьдесят тысяч в Финляндии - это поколения.

 

Артём Войтенков: Про Германию мне, кстати, ещё тоже рассказывали.

 

Ирина Бергсет: В Германии огромное количество. Израиль.

 

Анна Кисличенко: Дорогие друзья, я вчера была в суде и вот то, о чём ты нам сейчас рассказывала: как ты пришла, как ты пришла с мальчиком, как его увезли, как потом отдали - это всё история, в которой я вчера участвовала, это всё уже сейчас есть в Москве, к сожалению. И не только в Москве.

 

Ирина Бергсет: Второй раз у меня изымали тридцатого мая. В дверь позвонили два полицейских и два сотрудника опеки. Я открыла дверь на цепочку, заглянула, вижу, что это они. Естественно, у них револьверы, у всех этих полицейских.

- Мы пришли забрать Ваших детей.

- Я позвоню адвокату.

Я звоню адвокату, она говорит: "Да, по закону Норвегии, вы обязаны им отдать. Если вы окажите сопротивление, детей всё равно сейчас заберут, но вы их не увидите больше никогда".

Соответственно, давится психологически на мать. "Вы должны отдать детей. А завтра мы потребуем документ ".

"Завтра" - они вам объяснят завтра.

Я дала телефон адвоката. Они ей сказали: "Она же сумасшедшая, и что она хочет убить детей". Наверняка они ей что-то сказали.

 

Я открыла дверь, детей забрали, в чём стоят. После этого я должна всю оставшуюся жизнь доказывать, что я - хорошая мать, что у меня образование есть, что я была в шоке. У любого человека, когда забирают, он в шоке.

Но есть случаи в Норвегии: африканский отец, у него отбирали шестерых детей. Он расстрелял, убил, смял, там, я не знаю, лопатами, что у него было под рукой, всех этих четверых, кто пришёл, а потом повесился сам. Есть такие случаи.

 

И есть случаи в Норвегии, когда мальчик, которого забирали в приют, его насиловали во всех этих приютах. Он дожил до восемнадцати лет. Он вышел, он купил ружьё, пришёл и расстрелял этих приёмных родителей, которые всё с ним делали.

 

Есть случаи, когда мальчика забрали такого же, как у меня (Сашу), и он хотел к маме (норвежского ребёнка). Ему сказали, что это - паранойя. Его кормили лекарствами и сделали из него овощ. И после криков прессы, там, и всего. Хотя она у них и не кричит, фамилия и имя не назывались. Его отдали маме в инвалидном кресле, и он не мог говорить ничего. Он похудел на тринадцать - пятнадцать килограмм, это дистрофия, это всё просто необратимые процессы.

 

То есть если ты хочешь к маме, то тебя сломают в любом случае. Хотим ли мы этого для России? У России сейчас есть шанс, мы действительно патриархальная страна в том смысле, что мы живём семьями. И вот если мы сохраним эту семейственность, это право на вот эту традиционную - да, отсталую семью.

 

Артём Войтенков: Что значит "отсталая"?! Это нормальная семья.

 

Ирина Бергсет: Для нас! А вот в Европе… Когда вы входите во Франции (Захарова рассказывала) в любое сообщество, вы пришли на вечеринку или что-то, там первый вопрос: "Ты кто?" Ты должен сказать, что я - гей, бисексуал, не знаю, там, некрофил и всё это. Если ты говоришь, что натурал, ты - просто отстой, презрение, ты - вчерашний век, извращенец. Ты просто быдло. Ты вообще ничего не понимаешь в жизни. Люди от стыда перестают это говорить. Вы можете себе представить?! Хотя на вид эти люди женатые, имеют женщин, а каждая женщина имеет, там, ещё полигамную эту сеть своих женщин для развлечения или ещё что-то. Я не вникаю в подробности.

 

А в Финляндии, вот мы всё никак Йохана Бекмана не можем допросить, есть статья Гражданского кодекса за зоофилию. И развод предоставляется внеочередной, если жена приходит и в суде говорит: "Вы знаете, я застала своего мужа с козой". То тогда их разводят быстрее, чем, если вы просто не зоофилия, а просто какие-то у вас другие претензии. А муж застал жену, если можно, с лошадью. Я вообще в такие вещи не вникаю. То есть это нормально, понимаете, для этих людей. (?!) Это мы - отстой.

В Англии говорят: "Какая педофилия! Это креативный секс для элиты".

 

Да у нас вон женщина бежала, восемнадцать лет пожила в Англии, Ирина Сидельникова. У неё был сожитель, просто друг как бы. Она вдруг заметила (девочка родилась), что он (случайно обнаружила) член садомазохистского клуба в Англии. И она говорит: "А как же с ребёнком?" Потом она пошла к психологу. И психолог ей говорит: "Дорогая! Вы - отстой, вчерашний день. Это не что-то, там, извращение. Это креативный секс для элиты". Она заткнулась и потихонечку стала готовить отступные (мудрая женщина), чтобы съездить в Россию. А девочка смотрела телевизор, и там местный Шумахер, который гоняет: "Мама, а этот дядя приходил ко мне играть в доктора. О, а эта тётя из парламента, она со мной играла в ванной. А это - то-то".

 

Вот когда тебе твой ребёнок так говорит... Я просила этих товарищей: "Давайте обследуем моего ребёнка. Если это ложь, то тогда будем заниматься чем-то другим". Они написали: "Мать затаскала ребёнка по врачам. Она очень опасна. Она озабочена".

 

Анна Кисличенко: Ну, понятно. Слишком близко к сердцу всё принимаешь.

 

Ирина Бергсет: Естественно, да. Потому что вот эти все истории, если людям сейчас не рассказать... Я, ребята, с этим шоком жила, меня дрожь била. Потому что когда меня вот это всё пришло - информация, потом я читаю. Всё-таки я филолог: у меня французский, английский, норвежский, шведский, датский. И в Гугле я уже научилась эти массивы переводить. Да, это близко.

 

Вы знаете, что они поставили в Норвегии?

Сначала у них легализованы были браки однополые под этим видом. Потом усыновление легализовано. У них же все священники - лесбиянки и геи, они заявляют о себе так: "Я - гей. Я - лесбиянка". Они - это священники в этой протестантской церкви. Так сейчас они ставят вопрос о праве венчаться с детьми. Следующий этап - жениться на детях! То есть для чего тогда вот это всё было? Не для того, чтобы воспитывать наших детей, а для того, чтобы жениться.

 

Гомосообщества, нетрадиционные сообщества, скажем так - я не знаю, есть ли там тридцать видов. Давайте так: традиционные сообщества и нетрадиционные, натуралы и ненатуральные сообщества. Они ставят целью наших детей втянуть с нуля сначала как секс-ориентацию, а потом это всё легализовать. В нашем понимании - педофилию.

 

Если мы, как овцы или кто-то, или как овощи, будем сидеть и ждать, мы промухаем. Я промухала своих детей, ребята. Я говорю: я потеряла ребёнка. Я могу ему помочь. Я помогу. Посмотрите на моего Сашку. Я сидела, я занимаюсь с ним, и он нормально учится. Он у меня поступит в университет. Он говорит мне: "Я пойду в спецназ. Я буду помогать наших детям. Мы создадим детский спецназ и будем с вертолётами спасать наших детей".

 

Анна Кисличенко: Создадим обязательно.

 

Ирина Бергсет: Это - горячие точки. Это война - микровойна каждой русской семьи.

 

Артём Войтенков: Да это не микровойна, это уже большая война.

 

Ирина Бергсет: Артём, но если мы будем молчать об этом, то тогда кому нужен... Я сидела и думала: "Стыдно, я прошла через это".

Знаете, как изнасилование, допустим, на улице, как у нас человек проходит два - три раза. А потом, да, как журналист, потом проходишь и начинается такая миссия, что я не могу молчать.

 

Я спасаю своего сына первое тем, что это педофильное сообщество или какое-то трусов, которые не могут выстраивать отношения со взрослыми людьми, поэтому засвеченный ребёнок им не интересен. Самим фактом, если вот родители, которые через то прошли, они засвечивают детей в СМИ или где-то - это уже защита ребёнка. Они уже не посмеют, хотя, конечно, есть вариант, что будут мстить и так далее - много очень убитых детей. Но всё равно нужно делать шаг. Я этим живу. Сначала это давало мне возможность не сломаться, не сойти с ума, психически и так далее. Это никакой не пиар. Люди, к сожалению, смотрят так: "Ну, да, твоё горе, у тебя никто не отнимет твою педофилию". То есть я не хочу это использовать, но я обязана говорить об этом для того, чтобы у вас ребёночек не попал в такую сеть здесь, потому что они внедряют своих людей сюда.

 

Анна Кисличенко: Да. Мы слишком много уже пропустили.

 

Ирина Бергсет: В детские сады, в школы - везде. Сколько таких форсайт-проектов, когда все дети будут кучковаться в одном месте 2030, и потом родители будут приезжать и гей-сообщества разбирать их, кого хочет. А мы, конечно, все - плохие, у нас маленькие зарплаты. Их будет Запад забирать. Вот, который Матвиенко продвигала, 2030-ый.

 

Анна Кисличенко: Про форсайт-проект я обнаружила очень интересную информацию о том, что все люди, которые участвуют в реформе образование: ключевые какие-то, например, Гонтмахер, там, Исаак Фрумин - они же все участвуют в разработке этого знаменитого форсайт-проекта 2030.

 

Ирина Бергсет: То есть что это такое? Уничтожение наших детей и внуков? Или это захват и уничтожение? Или это, наоборот, переделывание в другое сообщество? Во всяком случае, извините, если переделать детей всех в геев, то всё равно это уничтожение человечества, так или иначе. Это уничтожение фактически.

 

Анна Кисличенко: Депопуляция. Три "Д", как Фурсов говорил: депопуляция, деиндустриализация, десоциализация.

 

Ирина Бергсет: Но пока сейчас вот эта депопуляция, как ты говоришь, - это демографическая война идёт. Мы ещё называем "сотовой" войной. Если семью рассматривать, как соты.

 

Ирина Бергсет: Сотоцентрическая, да, она разработана Пентагоном. Это какие-то реальные вещи, но мы родители, мы же - какая сила? Я, например, кандидат наук, в их понимании - доктор, мозг. Я хочу использовать его на защиту своих детей, и в данном случае своей страны. Мне говорят: "Как же она побежала туда и сейчас она стала такой патриоткой".

 

Я - патриот поневоле.

Для того, чтобы ощутить шарм России, именно этой патриархальности и семейственности, может быть, нужно потерять. Я слишком дорого заплатила собственным ребёнком и вот таким страшным опытом. Поэтому меня не надо называть, там, каким-то странным патриотом Запада или всё.

 

Слава Богу, мы - вот эти люди, которые вкусили это, сто семей.

Мы стоим вокруг России и кричим вам: "Мы - гости из будущего. Пожалуйста, остановите это, не пустите это внутри границы, поставьте железный занавес. Имеется в виду, какой-то ментальный, в виде законов, в виде всего. Остановите, выдавите эту нечисть за пределы России".

 

А когда мы добежали сюда до России, я хочу это выдавить сама вместе с вами, вместе взявшись за руки. И если нужно будет как-то политически, как говорят, родительство легализовать и обозначать, - давайте обозначим: что мы - сила, что нас никто, как родителей, не сломит, никакие либералы. Даже наши либералы, я думаю, не подозревают о том размахе либерализма по отношению к новорождённым, который уже есть.

 

Набор текста: Наталья Альшаева

Редакция: Наталья Ризаева

http://poznavatelnoe.tv - образовательное интернет телевидение

Скачать
Видео:
Видео MP4 1280x720 (1210 мб)
Видео MP4 640x360 (451 мб)
Видео MP4 320х180 (239 мб)

Звук:
( мб)
( мб)
Звук 64kbps MP3 (38 мб)
( мб)

Текст:
EPUB (53.51 КБ)
FB2 (157.26 КБ)
RTF (642.78 КБ)

Как живёт заграница

портрет Рассказчик
Елена Рычкова
Французские роды
Максим Гроо
Каменный век швейцарской школы
Екатерина Рязанова
Что едят в Англии 2
Виталий Боркута
Как живёт Испания 1
Драган Станоевич
Как живёт Сербия